ukrcomminizmВ продолжение дискуссий о бесклассовом обществе, мы печатаем статью ЖЖ-пользователя wwp666 “Комментарии к “Контурам коммунизма”, представляющую собой ответ на “Контуры коммунизма” К. Андреевой и М. Инсарова.

Часть I

Небольшое пояснение

Говорят, что в противостоянии с россиянами украинцы имеют одно существенное преимущество, они знают, что думает о себе и о них противник, тогда как россияне понятия не имеют о том, какими их представляют украинцы. Действительно, большинство украинцев или, во всяком случае, все старшее их поколение прекрасно знакомо с российскими взглядами на историю, тогда как почти никто из россиян не знаком с украинским. Украинец знает, что россияне думают, будто бы Переславская рада заключила договор о присоединении Украины к России или будто Куликовская битва была победой Руси над Ордой, а не помощью Московии законному хану Орды в борьбе с узурпатором Мамаем. Россияне же понятия не имеют о том, чем обернулось для Украины, допустим Великое стояние на Угре, или о том, что Петр Первый для украинца не великий европейский реформатор, а азиатский деспот, вырезавший казацкие города и села без различия пола и возраста. Эта медаль, как и все медали, имеет и обратную сторону – сколь легче украинцам одолеть россиян, столь труднее им с россиянами помириться. По той же самой причине – по причине непонимания. Трудно мириться с человеком, который имеет о тебе превратное представление и потому мириться не хочет.

В аналогичной ситуации оказываются анархисты с марксистами. Среди анархистов еще есть те, кто прошел через марксизм-ленинизм, кто еще в школе проходил, почему надо было давить Махно и Кроштадт и как испанские коммунисты боролись с фашистами. И уж, во всяком случае, теорию марксизма они знают прекрасно. Тогда как среди марксистов почти нет таких, которые бы хорошо понимали идеи анархизма. Как и в случае с россиянами и украинцами, это дает анархистам преимущество в борьбе с марксистами и одновременно усложняет примирение с последними. Тяжело мириться с людьми, которые называют твои взгляды «язвой», при этом даже плохо себе их представляя. И все же именно поэтому первую попытку к нахождению общего языка придется делать нам. И я надеюсь, что авторы КК или, чтоб звучало более благозвучно, Конкома поймут это. Не всегда это легко понять; когда тебя пытаются ударить, а ты отводишь, а тем паче заламываешь бьющую руку, хозяину оной часто кажется, что счас ты ему врежешь. Я никому не собираюсь врезать. Я хочу только сделать несколько дополнений. Тем более, что в отличие от марксистов, которые по справедливому замечанию авторов, «мало интересовался вопросом о функционировании коммунистического общества», анархисты интересовались этим вопросом много и чего-то в этом достигли. И готовы этим поделиться,  для этого надо только, чтобы к ним относились не как к «язвам» или «тусовке социализирующейся молодежи», а как к нормальным людям. Ну, не является автор этих строк «молодежью», он еще помнит времена, когда за словом «язва» шло «которую надо выжигать каленым железом» (хотя на практике до каленого железа обычно не доходило застой это все-таки не времена чисток). И хотя он и считает, что подобное подобным излечивается, он, однако, не собирается гоняться за марксистами с каленым железом, а намерен поделиться с ним своим анархическим опытом.

По ходу дела замечу, что у меня с авторами Конкома может быть, да и точно будет некоторое несовпадение в терминах. Например, для анархиста коммунизм именно то, «что будет на другой день после социальной революции», и не потому, что мы торопимся, а потому что для нас говорить о завершении социальной революции можно только после построения коммунизма. Более того, для нас «взятие Зимнего» – вопрос второстепенный. Зимний надо брать, если он мешает, а если его обитатели не имеют реального влияния на процессы, идущие за его пределами, то и пес с ними. Основное для нас – имен ломка старых отношений,  революционное насилие лишь обеспечивает его и состоит не столько во взятии Зимнего сколько во взятии заводов, полей, дорог, месторождений… Марксисты часто называют время смены отношений «переходным периодом». Мы же избегаем этого выражения. Во-первых, потому что для нас «переходный период совпадает с революцией, а дополнительный термин может создать впечатление о том, что революция – это что-то предшествующее переходному периоду, что пока не взят Зимний, даже если за ним нет никакой реальной силы, нельзя, боже упаси, брать завод или банк. Во-вторых, термин «переходный период» обычно употребляют в отношении чего-то долгого и стабильного. Если Черному Абдулле из «Белого солнца пустыни» было сказано, что жен он может бить, но душить и калечить не имеет права, что ежели поставит жене синяк, то та может взять больничный до заживания синяка, а если выбьет зуб, то будет обязан обеспечить установку золотого протеза, что его жены имеют право сообща решать, что и кому из них он подарит, и так далее, и тому подобное, если Абдулла с этим смирился, то значит, пошел переходный период. Через два-три поколения женщины Востока привыкнут к тому, что у них тоже есть свои права и начнут требовать, чтобы их права были равны мужским, чтобы им разрешили каждой иметь своего мужа, чтоб вторую жену можно было брать только с согласия первой или вообще нельзя было брать, а может, чтобы женщины тоже имела право на гарем – Аллах ведает. И тогда переходный период закончится, и начнется что-то новое. А вот, если пришел Сухов, выгнал Абдуллу и сказал, что у каждой из его жен будет новый муж, то это революция. Она может и провалиться, если жены не поймут, а если и поймут, то тоже может занять не одно поколение. Сперва жены будут требовать, чтобы мужья их защищали от Абдуллы и били не каждый день, потому что, если бить каждый день одну жену из двенадцати, то это одно, а если одну и ту же, то это – совсем другое, потом начнут и сами вместе с мужьями брать оружие для защиты от Абдуллы, потом решат, что их можно было бы мужьям вообще не бить, в самые бойкие будут сдачи давать. И все же это уже будет не переходный период, а революция. Разница тут зыбка, как разница между медленным и быстрым течением, как между колебаниями почвы и землетрясением. Никто не знает, где кончается «медленно» и начинается «быстро», и все же все понимают разницу.

Возможно, будут и другие расхождения. В таких случаях я постараюсь их объяснить. А теперь, к делу!

Первичка

Значительная часть статьи посвящена темпераментной критике территориальных коммун и выводу о том, что первичной единицей общества будет производственное объединение, а не территориальная коммуна. Однако, территориальная коммуна тоже ни что иное, как производственное объединение. На протяжении всей истории человечества, да, пожалуй, всего царства животных социальные общества создавались исключительно по производственному, или вернее по хозяйственному принципу. По хозяйственному, а не по производственному потому, что хозяйство может не быть производящим. Общины палеолита вели потребляющее хозяйство, однако объединены они были по хозяйственному принципу, хотя сами таких слов и не знали. То же можно сказать и о волчьей стае, которая не производит даже орудий охоты. И тем не менее, это именно хозяйственное объединение, хотя оно и контролирует определенную территорию. Дело в том, что территория волчьей стаи или охотничьей общины – это ни что иное, как охотничьи угодья – территория, на которой коллектив ведет свое совместное хозяйство, то есть охоту. Территория сельской общины, это сельские пахотные, пастбищные, лесные и иные угодья. Городские ремесленники селились рядом для того, чтобы им легче было защищать плоды своего труда от потенциальных грабителей, а также решать совместные хозяйственные вопросы (продажу товара, закупку сырья, распределение клиентов и т.д.). Так в чем же разница между городским кварталом кузнецов, объединенных в цех, и бригадой кузнецов, между сельской коммуной и бригадой сельхозработников?

Разница в том, для чего они производят. Неприятие (чтобы не сказать «ненависть») авторов вызывает самообеспечение, самодостаточность. Учитывая, что полной самодостаточности просто не существует в природе, что даже Робинзон на необитаемом острове использовал знания, полученные им в Англии (не говоря уже об орудиях труда, доставленных им с корабля), учитывая это, надо полагать, что речь идет о децентрализации. С точки зрения анархистов и народников (а коммуны создававались именно представителями анархо-народнической ветви коммунизма), так вот, с их точки зрения, космодром, конечно, надо строить всей Землей, но вот чистить зубы и стирать носки человек должен себе сам, а заниматься приготовлением пищи или поддержанием порядка на своей территории вполне может несколько человек. И если, допустим, двадцать человек могут обеспечить себя картошкой и помидорами, то им нет нужды подавать заявку в какой-нибудь федеральный статистический комитет, на картошку и помидоры, им стоит растить эти овощи самим. Заявку они могут подать на ананасы или бананы. Если захотят. Но есть и иная точка зрения, сложившаяся в рыночном обществе, где человек ничего или почти ничего не производит для себя и все получает «со стороны». Где он питается едой, не им приготовленной из овощей не выращенных, на не им вспаханном поле, одевается в одежду, сшитую не им из не им созданной ткани и даже, порой, если ему надо прибить вешалку или починить замок, вызывает мастера. Который потом также вызовет его, чтобы он зашил мастеру ботинок. Существуют люди, мечтающие сохранить эту глупость и при коммунизме. «Коммуна Учертанакуличковска – не самодостаточный мирок, автономно выращивающий лебеду и поедающий ее (больше там ничего не растет), а структурная единица единого человечества», – пишут авторы. Не будем сами себя обманывать, дело тут не в лебеде. Если коммуна Учертанакуличиковска захочет (и сможет) автономно выращивать шампиньоны, апельсины или морскую капусту и поедать их, если она захочет самостоятельно разводить и выдаивать коз и выпивать молоко, или разводить баранов и поедать баранину, она получит столь же гневную отповедь. Кстати, а что значит «поедать»? Почему бы не написать «есть»? Потому что жители Учертанакуличиковска «поедят» все сами, не крошки не оставив авторам или кому еще? Но если они в состоянии произвести ровно столько, что им только самим и хватит, то пусть съедят все – с авторами поделится кто-нибудь другой. А жители Учертанакуличиковска подеялся с ними чем-то другим – например овечьей шерстью или сеном для скота. А если могут, то неужели они не произведут или произведут но из принципа поедят все сами? Даже если все они думают только о личном благе. Должны же они понимать, что кто-то их должен снабдить орудиями труда или обувью, или не знаю уж чем, но только абсолютно самодостаточных коллективов не существует, а значит, надо делиться с другими, чтобы другие или третьи делились с тобой.

«Вопреки представлениям оптимистов, – утверждают авторы, – в мире господствует закон слабого звена, т.е. равнение по худшему. Если коммуна может по собственному усмотрению не тратить средства на глобальные проекты, зато пользоваться их плодами, то в конечном итоге ни одна из коммун и не будет тратиться на такие проекты. Освоение космоса и развитие науки загнутся, зато сбудется мечта анархо-примитивистов. Все будут сидеть довольные по своим закуткам, сосать лапу и заниматься собирательством». Вот чего боятся авторы. Но, если все будут сосать лапу, то кто же сможет пользоваться плодами глобальных проектов? Плодов этих просто не будет. И если это понимают авторы, то неужели этого не поймет даже «самый худший»? И не будет тратить силы на глобальный проект, понимая, что иначе ему не видать плодов как своих ушей? Кстати, как показывает практика, пресловутый «закон равнения на худшего» действует обычно там, где никто из людей не знают, как поведут себя другие. Там он действительно ориентируется на худший вариант. Там же, где человек знает, c кем имеет дело, он нередко ориентируется на лучшего, а на того, кто ориентируется на худшего, всегда можно воздействовать. В любом случае,  люди будут или не будут «ориентироваться на худшего» независимо от того, будут они получать со стороны все, включая соломинку, которой кто-то будет ковыряться в зубах, или только один единственный, но необходимый продукт. Какая разница, лишиться всего механизма или лишиться одной-единственной детали, без которой механизм все равно, хоть ты удавись, никогда не заработает? Ведь, повторю еще раз, абсолютно самодостаточных коллективов нет и не было никогда. Даже в палеолите, как показывают находки, существовал обмен, связанный с тем, что у кого-то не было кремня для орудий (да, представьте себе, хороший кремний, годный для изготовления орудий труда есть далеко не везде, где-то его заменяли обсидианом, где-то – кварцем, но и они были не всюду), а кому-то – янтаря на украшения.

Коммуна не может быть изолированной, но изоляцию сломает не «поедание кактусов вместо лебеды» или даже ананасов вместо яблок. Авторы просто из всех примеров, иллюстрирующих необходимость единого организма в рамках земли, почему-то выбрали самый неудачный. Производство продуктов питания как раз вполне возможно и даже желательно нм местах. Во-первых, большинство пищевых продуктов вполне взаимозаменяемы. Конечно, рожь отличается от пшеницы или от риса, однако в целом на большей части земли в рамках даже небольшого района можно получить почти все, что необходимо для питания, и что при этом сравнительно легко выращивается. Человеку, который может вырастить яблоки, нет никакой необходимости питаться бананами. Другое дело, что если у него не будет никакой возможности питаться последними, то, вполне возможно, бананы станут для него неосуществимой мечтой. В СССР бананы считались чуть ли не деликатесом. Поэтому у человека должна быть возможность получить и то, что он не может вырастить сам. Однако иметь возможность получить и получать постоянно – это разные вещи. Большинство людей, привыкших к яблокам, никогда не предпочтут им бананы, во всяком случае, если будут знать, что получить оные они всегда могут. В конце концов, многие ли жители средней полосы России переживают от того, что не едят мясо северного оленя или капибары? Их может волновать то, что им будет не по карману баранина или говядина, о капибаре они даже не вспоминают.  Аналогичным образом жители Бразилии вполне довольны, если могут есть мясо капибары, мысль о том, чтобы вместо капибары попробовать лося, им просто не приходит в голову. Не будет ничего плохого в том, что бразилец попробует мясо северного оленя, а житель Чукотки – мясо капибары. И может быть, даже найдется человек, который захочет жить в Бразилии, а питаться олениной и клюквой. Однако, это будут скорей исключения, нежели правила. Во-вторых, современная наука позволяет выращивать те ли иные продукты питания там, где это раньше было просто невозможно. С помощью простого парника можно вырастить помидоры на Северном Урале с точно такими же трудозатратами, как в Ставрополье. А ведь кроме таких простых вещей есть  более сложные – от искусственного ультрафиолета до селекции или даже генной инженерии.о генной инженерии. стых вещей есть  более сложные – от ывамунизму, чем капитализм, хотя для перехода из первого во второй,

Разумеется, остаются продукты питания, которые можно получить не везде. Чай или кофе за полярным кругом пока не вырастишь. Но таких продуктов сравнительно мало. При желании без них можно обойтись. А вот любой металл можно добыть только на ограниченной территории. Месторождения алмазов вообще можно пересчитать по пальцам. И обойтись без них куда сложней, чем без чая или кофе – они используются не только в ювелирном деле, но и в промышленности. Завод по производству стиральных машин и пылесосов можно построить в каждом селе, но это не экономично. А потому напрасно авторы пугаются «самодостаточных территориальных коммун». Самодостаточность в изготовлении продуктов питания не страшна, а полная самодостаточность – просто невозможна.

Те, кто застал конец эпохи застоя помнят «борьбу с пьянством и алкоголизмом». Сама цель, разумеется, была хорошей. Но вот только вырубание ценнейших виноградников не привело ни к чему, кроме увеличения потребления в качестве напитков политуры и одеколона. Между тем те, кто выращивал виноградники в борьбе с алкоголизмом были заинтересованы не меньше других, ибо большинство алкашей пьют не хорошие, но дорогие вина, а разную дешевую дрянь на спирту, добытом из опилок. В виноградарях противникам алкоголизма надо было видеть союзников, а не противников. Точно также авторы статьи, выступая против изоляции, зачем-то ополчились на анархистов вместо того, чтобы видеть в них союзника. Может быть их испугал анархо-примитивизм? Между тем. достаточно почитать Кропоткина, чтобы понять, что анархо-коммунизм, тот самый, который авторы обозвали коммунизмом в кавычках, вовсе не подразумевает примитивизма. Не подразумевает он и изоляции. Да, парник, искусственное освещение, кварцевая лампа могут позволить вырастить ананас на полюсе и не везти его с экватора. Но материалы-то, необходимые для парника и кварцевой лампы все равно придется откуда-то везти. Или везти кварцевую лампу. Возможно, пример с ананасом и кварцевой лампой неудачен, возможно, ананас дешевле привезти на Чукотку или в Антарктиду, чем растить его там. Но можно привести другой, аналогичный пример. Суть от этого не изменится. Именно такое производство делает мир единым организмом, а не «поедание» жителями юга Африки гагачьих яиц или чукчами – пингвиньих.

Я понимаю, для кого-то Кропоткин и его последователи ненавистны просто по тем же причинам, по которым большинству христиан ненавистны мусульмане. Ну, не могло быть никого после Иисуса! Или после Маркса. И вдруг появляется какой-то Магомет или Кропоткин… Но давайте не уподобляться религиозным фанатикам! Давайте видеть друг в друге не врагов, а единомышленников!

Говоря о производстве, нельзя также забывать, что его целью при коммунизме является потребление. В отличие от капитализма, ставящего целью производства прибыль и потому породившего массовое производство. Никогда ширпотреб не будет полноценной заменой нормальному производству.  «У нас за такую парашу повару бы на голову бачок надели!» – говорил пограничник с заставы, обедая в отрядной столовой. Он говорил чистую правду. Однако отрядный повар был невиноват – он готовил на три тысячи человек, а не на три десятка как повар с заставы. Точно также современные плановые дома при всех своих удобствах всегда будут в чем-то уступать деревенским избам со всеми удобствами во дворе (хотя уже в начале ХХ века в северных русских селах дома строились с туалетом внутри дома (и с нормальной вентиляцией, так что это вовсе не было подобием параши в тюремной камере)). Серийная фабричная обувь никогда не сравнится с шедеврами средневековых сапожников. Уже хотя бы потому что у каждого из ста тысяч людей. покупающих серийную обувь, свой вкус, а на все вкусы разом не угодишь. Значит ли это, что для полного удовлетворения наших потребностей мы должны вернуться к топору и сапожному шилу или к избам позапрошлого века? Вовсе нет, хотя где-то топор и шило дожили до наших дней, и значит, они там вполне  уместны. Однако, это не значит, что несерийное производство возможно только при топоре и шиле или только при производстве чего-то допотопного. Напротив. Еще К.Х.Ротт в «Возвращении пролетариата» отмечал тенденцию сокращения ширпотреба. Сперва, как это всегда бывает в классовом обществе, она проявилась в военной промышленности, когда наряду с миллионами винтовок и тысячами танков стали производить единицы стратегических бомбардировщиков и космических ракетоносителей. Затем коснулась и других отраслей промышленности (даже джинсы стали выпускать различными), однако полностью развиться не смогла, ибо ширпотреб производить выгоднее, с точки зрения прибыли. Но цель коммунистического производства, повторяю, не прибыль, а удовлетворение потребностей всех и каждого.

А потому даже там, где речь идет о снабжении за рамками своей первичной или даже «вторичной» ячейки общества, даже там надо ориентироваться не на серию, а на потребность конкретного пускай не человека, а коллектива. И я думаю, что тут авторы Конкома (если только они будут достаточно непредвзяты), со мной согласятся. Ибо, если мы допускаем, что по желанию африканца или латиноамериканца, ему может быть доставлена клюква с болот северного полушария (ибо в южном она не растет), а мы это допускаем, то точно также нам логично допустить, что по желанию жителей Чукотской коммуны им буден поставлена особая партия обогревательных батарей.

____________________________________________________________________________________________
* http://www.levcom.org/content/kontury-kommunizma

Часть II

Замкнутость и открытость

Авторы почему-то убеждены, что чем меньше первичка, тем более она будет замкнутой. И приводят кучу аргументов в пользу недопустимости замкнутости, на примере десятков жизней и судеб, которые эта замкнутость должна погубить, начиная от «мальчика начитавшегося Грина и кончая шекспировскими подростками, принадлежавшими к враждующим родам. Слов нет, когда человек,  вынужден жить в местах, климат которых ему противопоказан, или просто не может на людей посмотреть и себя показать, когда любящие друг друга люди оказываются разлучены из-за того, что их общества враждуют – это форменное безобразие. В этом авторы, безусловно, правы и их можно только поддержать. А заодно и порадоваться, что они озаботились не только экономическими проблемами (что привычно для марксизма), но и проблемами этическими (что для марксизма весьма редко и гораздо более характерно для столь нелюбимого авторами (и как видим, напрасно)  анархизма). Нельзя согласиться с ними в другом. В том, что от этого безобразия людей защищает укрупнение первичек. Ибо вся история человечества свидетельствует об обратном. Чем меньше были коллективы, тем больше приходил обмен между ними.

Как вы думаете, почем в палеолите среднее расстояние между брачными партнерами было сто тридцать километров, а в неолите – всего восемь? Да потому, что потребляющее хозяйство палеолита не могло обеспечить проживание большого количества людей на малой территории. Поселение в двадцать пять человек было тогда маленьким, но вполне возможным, в пятьдесят-шестьдесят – средним, в семьдесят-восемьдесят – уже большим, а поселение более чем в сто человек, воспринималось как сейчас мегаполис (хотя таких слов в то время и не знали) и, как правило, распадалось. На территории современного Крыма жило четыре группы общей численностью в двести человек. Понятно, что каждое из таких поселений либо изначально было одной большой семьей, либо быстро становилось таковой. И запрет кровосмешения, существовавший уже тогда, волей-неволей заставлял искать себе пару в другом поселении. Тогда как производящее хозяйство неолита позволяло прокормить село и в сто, и в тысячу, и даже в несколько тысяч человек (в зависимости от условий обитания, разумеется). Теперь пару можно стало найти рядом и скоро это стало правилом. Жена или муж из другого села стали редкостью, на них часто смотрели с подозрением и уж, во всяком случае, личных проблем у них было куда больше, чем у «своих» жен и мужей.

Однако, обмен людьми между разными селами был все же чаще, чем между разными городами. Греческие полисы погибли по целому ряду причин. Однако, среди этого ряда была и такая, как замкнутость полиса, нежелание принимать к себе чужаков. В селе человек, пришедший со стороны, со временем мог прижиться, а уж его дети-то всегда считались своими. В полисе же потомки иногороднего в любом колене оставались неполноправными «метеками», не имеющими гражданских прав. В средневековой Европе с переселением в другой вольный город было попроще, но тоже сложнее, чем с переселеньем в соседнее село. Если, конечно, не вмешивалось крепостное право. Но крепостное право – это вмешательство со стороны, оно с коммунизмом несовместимо, так что его в расчет брать глупо. А вот из свободного села в свободное село из казачьей станицы в казачью станицу переселиться было проще, чем из одной городской коммуны в другую.

А что легче сегодня, перебраться в другое село, в другой город или стать гражданином другого государства? Впрочем, государство это опять-таки не пример для коммунистического общества. Но тогда мы волей-неволей должны ограничиться тремя приведенными нами примерами.

Между прочим, ни города-коммуны, ни поселения неолита не стали первичной частью общества. Неолитические селения либо были небольшими деревнями, просто расположенными близко друг от друга, либо их община была своего рода федерацией более мелких общин, чаще всего больших семей. И жители полиса или средневековой коммуны объединялись в город не непосредственно, а как в федерацию цехов, родов. Именно к разным родам принадлежали Ромео и Джульетта. Им можно посочувствовать, но что было бы, если б они жили во враждебных городах? Что легче: пойти против рода или против целого города?  Можно пойти и против города, если есть небольшой круг людей, который тебя готов поддержать. Но если такого коллектива нет, если «дружественные коллективы» – мечта инфантильных подростков, а общество начинается с большой массы (а именно так следует из статьи), то горе тому, кто осмелится пойти против такого общества. Даже ради того, чтоб просто жить с любимым человеком. Да и допустима ли вообще в таком обществе любовь, дружба? Ведь она разделяет общество на «дружественные коллективы», а значит, несовместима с существованием такого общества. Либо мы отменяем любовь и дружбу во имя массового коллективизма, либо она разделит общество на более мелкие группы.

А теперь зададим читателю небольшую задачу. Допустим, он захотел поселиться в неком селении, в котором живет тысяча человек, имеющих право решать, пускать его к себе или нет. Кроме них, разумеется, есть еще куча детей, которые права решать не имеют, но фактически совещательный голос у каждого из них есть (понятно, что человек при прочих равных примет того,  кто понравился его ребенку, нежели наоборот), однако для простоты мы их игнорируем. В конце концов, на решение человека влияет куча факторов, всех все равно не перечесть. А теперь, внимание! В одном случае, коллектив селения является федерацией сорока мелких групп по двадцать-тридцать человек в каждой, и чтобы поселиться, надо найти хоть одну, которая согласится принять чужака. А в другом – поселение едино, и поселиться в нем, можно только если это устроит общее собрание. В каком случае человеку, никакой особой ценности для жителей селения не представляющему, а просто начитавшемуся Грина или нашедшему тут подходящий для себя климат, легче будет здесь поселиться?

Ясно, что в первом случае, даже если большинство жителей на него либо плевать хотело, либо просто его не хочет, у него есть шансы найти хоть какую-то группу, которая его принять согласится. Пусть остальные его не хотят, но в дела группы они не лезут, считают, что, если она с чужаком обожжется, то это ее дело – сама решала. Во втором же, если тех, кто не захочет принимать чужака окажется хоть на одного человека больше, чем тех, кто захочет (при том, что большинству это будет просто по боку, и они воздержатся), ему ничего не светит. Не примут его и точка.

Вообще, говоря о размерах коллектива, надо понимать еще одну вещь. На протяжении всей истории рода человеческого мельчайшей его ячейкой была сравнительно небольшая группа. Даже в больших поселениях, как уже говорилось, мельчайшей ячейкой было не все поселение, а семья, род. Видимо, это не случайно, видим, это заложено в человеческой природе. Апеллировать к тому, что человек – «явление не биологическое, а социальное», противопоставляю этологию биологии, столь же глупо, как противопоставлять химию физике, ведя речь о ионных связях. Этология также связана с биологией, как та – с химией, а химия – с физикой. И социальные группы человека непохожи на социальные группы, допустим, пчел или муравьев именно потому, что человек отличается от насекомых биологически.

Напрасно авторы думают, что в коллективе из тысяч человек конфликтов будет меньше, чем в коллективе из нескольких десятков. Только в одном случае это будет так (и это, увы, вполне реально) – если в большом «коллективе» людям просто будет плевать друг на друга. «И с другом не будет драки, если у вас друга нет». Однако, вообще никогда не иметь друзей еще хуже, чем поссориться с ними. Другое дело, что в коллективе из десяти-двадцати человек, живущем в изоляции, конфликты будут куда чаще, чем в таком коллективе, живущем в большом поселке. Но кто сказал, что первичке надо жить в изоляции?

И не случайно, во время Второй Мировой, когда Красная армия не раз отступала под ударами Вермахта, погранчасти не отступили без приказа ни разу. Ни одного. Этому было много причин, но одна из них была в том, что пограничники лучше знали и понимали друг друга – это был один небольшой но хорошо спаянный коллектив. Именно это (наряду с другими факторами) определило и поведение матросов в 1918 – никто (или почти никто) из них не уехал в село делить землю (хотя среди них были далеко не одни жители города), они предпочли остаться со своими «братишками» продолжать революцию.  Общество, единицей которого является чересчур большой коллектив, просто нежизнеспособно. Оно либо превратится в толпу, манипулируемую вождями, либо разобьется на более мелкие группы, пускай формально не признаваемые. И попытка помешать этому в лучшем случае пустая трата сил и времени. В худшем – это просто вредное занятие.

Как, впрочем, и попытки создания изолированных небольших коммун. Такие коммуны не смогут существовать просто потому, что просто выродятся физически.  Однако еще раньше они погибнут от экономических проблем. О том, что коммуна, чтобы выжить, должна быть достаточно большой, писал еще Кропоткин. Однако он не утверждал, что она должна быть унитарна. Напротив, он считал вполне нормальным, если она будет состоять из нескольких небольших коллективов, причем состав этих коллективов будет меняться, люди будут переходить из одного коллектива в другой, что будет вполне нормально, ввиду того, что они все равно будут состоять в одной коммуне. Не этого ли хотели авторы «Конкома»? В свою очередь такая коммуна-федерация должна будет объединяться в более крупные федерации с себе подобными, ибо время от времени ей придется сталкиваться с проблемами, которые ей в одиночку не решить, будь то строительство какого-нибудь моста через большую реку или просто необходимость в продукте, которую коммуна сама не производит.

Фрактальность

Здесь мы подошли к еще одной необходимой черте нового общества – фрактальности. Фрактальность свойственна любому устойчивому обществу. Если дикарские и варварские общины объединялись в племена, а племена – в союзы, то в наше время любой муниципалитет есть маленькое подобие государства, а любое отделение крупной компании – маленькое подобие компании. В средние века, герцогство или графство было уменьшенным подобием королевства, а баронство – уменьшенным подобием герцогства или графства. Это приводило к раздробленности, к неустойчивости отдельной структуры (королевства, графства), зато делало более устойчивой саму систему – в случае разрушения королевства, оно просто распадалось на герцогства, в которых сохранялась та же самая система. По этой же причине фрактальны и казачье войско XVII века, и современная армия (в которой дивизия является подобием армии, полк – подобием дивизии). Хотим мы того или нет, но чем более фрактально общество, тем оно устойчивей. Поэтому ошибка (или скажем мягче, недоработка) авторов Конкома состоит не в понимании необходимости существования больших коллективов, а в непонимании необходимости их деления на малые, в противопоставлении малых большим. Это все равно, что противопоставлять организму человека отдельный орган или даже одну клетку. Ни орган, ни тем более клетка не могут жить отдельно от всего организма. Однако, организм состоит из органов, а органы – из клеток. И даже внутри клеток есть ядра, митохондрии и прочие «органоиды».

Попутно, заметим еще один момент (который, надеюсь, порадует авторов). Объединение в федерации, и федерации федераций, вовсе не обязательно должны быть привязаны к территории. Разумеется, десять коммун одной местности могут объединиться в федерацию района, затем эта федерация может объединиться с федерацией другого района… Однако гораздо более вероятно, что на каком-то уровне коммуна-федерация захочет объединиться в более крупную федерацию с такой же коммуной-федерацией из дальних краев. Зачем? Да именно затем, чтобы на Чукотке пить чай. Или  получать металл, который добывается в другом полушарии. Или чтоб мальчик, начитавшийся Грина, ехал не непонятно к кому, а к товарищам по федерации, которые примут его охотней, чем другие. Вспомним, что в неолите люди вступали в брак хоть и с представителями других родов или, по крайней мере, семей, но принадлежавших все-таки к одному племени или хотя бы союзу. Да что там неолит – наконец-то можно привести пример из нашего времени и даже из нашего круга общения. Всем  известна склочность и враждебность левых сект. Наверное, именно она и настроила авторов против малых коммун. Перейти из секты в секту, значит навсегда стать врагом своих прежних товарищей. Но вот многие из этих сект объединены в Интернационалы, являясь их секциями. И если член такого Интернационала переселяется из одной страны в другую, он автоматически переходит из одной секции в другую. И никто его за это не осуждает и не пытается ему чинить препятствие, напротив, это считается единственным нормальным вариантом его поведения.

Еще два момента

Есть еще две вещи, о которых надо упомянуть. Во-первых, любая коммуна – хоть большая, хоть малая, равно как и профессиональное объединение, опять-таки, хоть большое, хоть малое не застраховано от «коллективной диктатуры». Иначе говоря, от подавления индивидуальности своих членов. Авторы глубоко заблуждаются, если думают, что проблема эта свойственна только малым группам. В значительной мере она смягчается за счет возможности перехода, но лишь смягчается. Дополнительной страховкой от такого диктата должно стать перекрестное членство.

Наличие территориальных коммун, вовсе не означает отказ от профессиональных объединений. Подмести двор или прибить ручку к двери дома можно силами малой группы, да, собственно, даже силами одного человека. И молоток, которым человек будет забивать гвозди, может изготовить он сам или кто-то из его ближайших товарищей. Но железо для молотка будут добывать, скорей всего, совершенно другие люди. И если забить гвоздь будет уметь каждый, то вот добыть руду или выплавить железо – вряд ли. Современное производство столь сложно, что один человек не может освоить все его отрасли. А значит, будут и специальности, значит, будет и объединение по специальностям. Значит, человек, будучи членом коммуны, будет и членом профобъединения. Которое тоже будет состоять из небольших первичек, наподобие современных бригад, объединенных в более крупные федерации. Ведь все, что было сказано, вернее, написано про коммуны, все это верно и для профобъединений.

Однако, признавая реальность разделения труда, важно не впасть в противоположную крайность. Поэтому сомнительно, чтобы существовали, как предполагают авторы, «коммуны физиков-ядерщиков». Ибо недопустимо, чтобы кто-то был физиком-ядерщиком, а кто-то, я извиняюсь, говночистом. И даже если золотарь будет работать в противогазе и не лопатой, а машиной-дерьмососом, это не меняет ситуацию. Древнеегипетские жрецы или древнекитайские чиновники, не говоря уже о средневековых рыцарях, стали правящим слоем не потому, что их занятие было легче или приятней, чем работа крестьян (занятие рыцарей было, пожалуй, и потяжелее), а потому что оно давало им монополию на знание или умение чего-то и, как следствие, – преимущество перед простым народом. Потому что жрец мог напугать крестьянина заранее предсказанным солнечным затмением. Потому что рыцарь мог зарубить мужика одним ударом. Знания физиков-ядерщиков или, биологов-генетиков могут сделать их привилегированной, а затем и правящей кастой. Даже, если работа золотаря не будет грязной. Хотя, в этом случае она скорей всего будет именно грязной, ибо физику-ядерщику, никогда не сталкивавшемуся лично с чисткой канализации, будет глубоко наплевать на то, что нюхает золотарь. Да и конструктора дерьмососа будет интересовать только эффективность машины, а не то, будет ли около нее вонять. Другое дело, если конструктор дерьмососа, сам будет ассенизатором.

О том, как выходить из положения, писал еще Кропоткин. Постоянное разделение труда должно быть заменено разделением труда во времени. Это не значит, что каждый, продумав полчаса над тайнами кварков, следующие полчаса будет управлять ассенизационной машиной. Но это значит, что человек, после нескольких месяцев или, может быть, года занятия одной профессией, на какое-то время займется другой. А может быть, он будет менять их и каждую неделю, если это окажется удобней. Что, кстати, вполне возможно. Ибо для того же физика-ядерщика недельная добыча медной руды может оказаться хорошей разрядкой после мучительных раздумий над тем, когда и куда летит электрон. Разумеется, это не значит, что каждый человек будет делать все-все-все. Это значит лишь то, что он будет гармонично развит, будет владеть несколькими специальностями и работать в разных сферах. Что, кстати, благотворно скажется и  на производительности его труда – профессиональные кретины звезд с неба не хватают, нельзя врачу быть хорошим специалистом по левой ноздре, не имея не малейшего понятия о том, что творится в правой, или даже не зная, ничего о легких, сердце, печени. И неслучайно великие открытия часто делаются на стыке наук: в молекулярной химии, в биохимии, в биофизике.

Иными словами, все физики-ядерщики будут не только физиками-ядерщиками, но и кем-то еще. Ну, а поскольку вряд ли все они поголовно захотят быть, допустим, лесоводами – кто-то захочет, а кто-то предпочтет добывать руду, или плавить метал, или даже чистить канализацию – если в противогазе и на машине, то почему бы и нет? постольку вряд ли они смогут все время проводить в одной коммуне. Хотя, с другой стороны, такие же проблемы могут быть у любой коммуны. Ну, будут периодически отлучаться на свои другие места работы. Повторяю, я не собираюсь громить статью о контурах, я хочу лишь обратить внимание на то, что там не учтено.

Кстати говоря, работа в разных сферах хозяйства, а значит, и принадлежность к разным профобъединениям еще больше застрахует человека от диктата коллектива, чем принадлежность к одному. Думаю, что тут авторы со мной согласятся, учитывая, что они сами выступают за такое перекрестное членство (причем по той же самой причине). Значит и замена постоянного разделения труда разделением его во времени тоже, надеюсь, придется им по душе. Заметим, что опять-таки в самом перекрестном членстве ничего нового нет, оно известно в истории на самых разных стадиях человеческого общества. Член варварского племени мог состоять в каком-нибудь мужском союзе. Средневековый горожанин принадлежал как к цеху, так и к семье, роду. Разумеется, вся семья или даже весь род мог заниматься одной деятельностью, жить в одной местности и молиться в одной церкви, однако обычно какое-то несовпадение все-таки было. Будет оно и при коммунизме.

XXI век

Вообще же надо заметить, что основная недоработка авторов не в их «направлении вектора», а в «точке отсчета» – они просто мыслят реалиями столетней давности. Чего стоит их утверждение о необходимости для коммунизма всеобщей механизации! Это все равно, что в эпоху угля рассуждать о необходимости всеобщего снабжения дровами или в эпоху автомобилей думать, что город будет страдать не от выхлопных газов, а от навоза лошадей. В последнее столетие наука сделала гигантский шаг в развитии производительных сил, которые, однако, ничего не имеют с механизацией. Что с общего имеет с ней генная инженерия? А ведь она позволяет осуществить поистине фантастические проекты от создания арктических бананов (вот вам и «лебеда»!), до возрождения путем клонирования вымерших видов животных, от которых остались одни кости. А какой рывок совершен в сфере распространения информации? Полвека назад телефон был не у всякой семьи, сегодня Интернет становится чем-то обыденным. И убиваться в эпоху Интернета о том, что человек будет получать воспитание и обучение по месту рождения, просто смешно. Я, честно признаться, не очень представляю, как собирались решать эту проблему авторы Конкома: намеривались ли они отбирать детей у родителей и отправлять их во всемирный интернат, где их бы ждали лучшие педагоги Земли, или везти туда детей вместе с родителями; но Интернет ее просто снимает. Да и мальчик, начитавшийся Грина, прежде чем вырастет и будет способен к самостоятельным путешествиям, через Интернет успеет обзавестись в дальних краях кучей знакомых, которые, когда он приедет, поспособствуют его принятию в коммуну или в бригаду (кстати, совершенно непонятно, почему авторы считают, что вступить в профобъединение будет легче, чем в коммуну – проблемы тут абсолютно те же, и решаться они должны точно так же), а если не выйдет, то создадут вместе с ним свою. Кстати, создать коммуну или бригаду в два десятка человек легче, чем в две сотни. И создать федерацию Чукотской коммуны с Патагонской счас куда легче, чем сто лет назад, именно благодаря современным средствам связи.

В связи с этим понятно и их увлечение синдикализмом. Синдикализм был наиболее востребован именно в ХХ веке. Но сегодня ХХ век уже стал прошлым. А история, вопреки утверждению авторов о том, что каждая, выражусь мягче, чем они, фигня ближе к идеалу, чем прежняя, так вот, история, вопреки этому утверждению, развивается по спирали. Это, кстати, такие же азы марксизма, как постулаты о том, что через любые две точки можно провести прямую, а через любые три – плоскость – азы геометрии. А потому какой-нибудь первобытный коммунизм куда ближе к коммунизму, чем капитализм, хотя для перехода из первого во второй, потребовалось на каком-то этапе возникновение третьего. И то, что в ХХ веке было анахронизмом XIX, в ХХI, слегка изменившись, стало отвечать современности, а то, что было современностью – стало анахронизмом.

Кстати, одним из уроков современности является необходимость чувства меры. Ничто не надо возводить в абсолют, считать панацеей. Электромагнитные волны от мобильников, как выясняется, приводят к вымиранию пчел, а генная инженерия породила кучу овощей и фруктов, сколь несъедобных для вредителей, столь и для человека. И возведение передовых технологий в культ столь же неразумно, как призывы вернуться в каменный век в прямом смысле слова. Во всем надо уметь видеть полезное и из всего извлекать рациональное зерно. Даже из столь пугающего авторов анархо-примитивизма. Не понимая этого, мы рискуем вернуться в далекое прошлое уже по другой причине, по причине полного развала настоящего. Или вместо утопии создать антиутопию. Особенно в наше время.  Современное лекарство сильнее травяного настоя, приготовленного знахарем, но потому и опаснее. А значит, требует большей квалификации. Что позволено знахарю, не позволено современному врачу. К тем, кто собирается лечить общество, это тоже относится.

ВВП 666

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0.0/10 (0 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0 (from 0 votes)