Десятки тысяч людей в Киеве скандируют «Ре-во-лю-ция!», захватывают здание городской администрации и штурмуют администрацию президента. В эти же дни десятки тысяч сторонников оппозиции захватывают правительственные здания в половине районов Таиланда – причем это уже не первый случай решения в Таиланде политических конфликтов силами  вышедшей на улицу толпы.Несколько ранее в Киргизии восставший народ 2 раза – в 2005 и 2010гг. – свергает президентов. По всему арабскому миру в 2011г. прокатывается революционная волна, которая далека еще от завершения. Сотни тысяч протестующих против путинского режима выходят на улицы Москвы в декабре 2011г.Во всех этих массовых протестных движениях роль левацких групп можно смело приравнять к нулю.  Часть данных групп обладала последовательным идиотизмом, чтобы, окрестив протесты «реакционными»», «националистическими», «мелкобуржуазными» и «люмпен-пролетарскими», сидеть в это время в интернете и обсуждать историю расколов в Первом или в Четвертом Интернационале. С такой публикой все ясно, и говорить про нее скучно. Другая, наверное, большая часть, левацких групп, участвовала все же в протестах. Среди этих групп были маоистские, троцкистские и анархистские; совсем больные на голову и относительно адекватные; насчитывавшие несколько человек и насчитывавшие несколько десятков. Во всех случаях единственное, что они могли сделать и что они делали – это писать комментарии, умные и не очень, на происходящие события, да пиариться, стоя со своими флагами на организованных отнюдь не ими огромных митингах в надежде, что удастся завербовать в организацию несколько участников протестов – и подобная вербовка была пиком того, что они могли реально сделать.

 

Как радикально изменилась ситуация по сравнению с революциями 19-20 веков, когда левые были либо очевидными и бесспорными руководителями массовой борьбы, либо, реже, хотя бы в реальности (а не в своем воображении) боролись за гегемонию в революции! При обсуждении истории «белой зимы» в России можно смело абстрагироваться от участия в белоленточных демонстрациях не только СРС, но и РСД, тогда как революции 1905 и 1917гг. были бы непредставимы без участия в них большевиков или эсеров.

 

Возникает вопрос – почему так? Что изменилось?

 

Можно осуждать леваков (их есть за что осуждать), можно критиковать массовые протестные движения (их тоже есть за что критиковать), но гораздо эффективнее понять реальные причины произошедшего.

 

Чтобы понять закат и деградацию современного левого движения, нужно вернуться к истокам и посмотреть, как и на основе чего оно возникло. Метод аналогии, применяемый с должной  осторожностью, является одним из самых плодотворных методов в науке.

 

Где-то с 14 века по Европе одна за другой прокатывались волны крестьянских восстаний, бунтов городских подмастерьев и раннебуржуазных революций. Во всех этих народных движенияхь того времени господствующей идеологией народного протеста было революционное христианство –  воспоминание о братских общинах первых христиан и предчувствие нового мира, который станет восстановлением таких общин на новой основе.

 

Это непрерывное в Европе разлагающегося феодализма протестное брожение вылилось в конце концов во взрыв Реформации и прокатившийся в 16-первой половине 17 века вал бунтов, восстаний, революций и войн. Результатом их стало уничтожение классического феодализма Средневековья, но вместо «царства божия на земле»  в Европе восторжествовал абсолютизм.

 

После революционного взрыва середины 17 века (Английская революция, великая крестьянская война 1648-1678 гг. на Украине, Фронда во Франции, восстание Мазаньело в Неаполе и т.д.) в Западной Европе наступает длительное, более чем на столетие затишье в классовой борьбе. В большинстве стран Западной Европы воцаряется абсолютизм, в Англии – олигархия, народные бунты время от времени происходят, но нигде не представляют серьезную угрозу существующему строю.

 

В это время осколки революционно-религиозных движений предыдущей великой эпохи – моравские братья, меннониты, баптисты, квакеры – изолировавшись от реальных проблем своей эпохи, проходили процесс более или менее быстрого перерождения в оторванные от действительного исторического движения религиозные секты.

 

Восторжествовавшая контрреволюция беспощадно истребляла все революционные элементы бунтарского христианства, и какие-то шансы выжить оставались только у наиболее склонных к компромиссу и непротивленчеству элементов. Жившие во враждебном окружении, эти группы были вынуждены подстраиваться под него, а их зацикленность на психологической травме от прошлых поражений и обсуждение своих сугубо специфических проблем, все менее интересных продолжавшему развиваться без них и независимо от них миру, превращало эти осколки великого прошлого в странные и малоинтересные для окружающих секты, имевшие все меньше общего со своими историческими грозными предшественниками.

 

Анабаптисты при Томасе Мюнцере и Иоанне Лейденском с оружием в руках боролись за мировой коммунистический переворот, их выродившиеся потомки – менониты в 17 веке с увлечением спорили и раскалывались, например, из-за вопроса, «в храме ли только друг другу следует умывать ноги, или также в частных домах всем странствующим. Подвергать ли отлучению за нарушение правил об одежде и жилищах и т. п» (http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B5%D0%BD%D0%BE%D0%BD%D0%B8%D1%82%D1%8B). Предшественники были частью великого исторического движения, их потомки – изолировавшимися от исторического движения субкультурными сектами.

 

В итоге, когда в последней четверти 18 века, с Американской и –гораздо значительнее – Французской революцией – в Европе возродилось революционное народное движение, оно возникло вне преемственности с революционными традициями 14-17 веков, возникло с совершенно другой – нехристианской – идеологией и фразеологией, и возникло совершенно независимо от религиозных сект – уцелевших обломков великого прошлого.

 

Это прошлое открывалось потом по мере практической надобности, Энгельс написал брошюру о Мюнцере и его товарищах («Крестьянская война в Германии»), чартисты откапывали на старых чердаках левеллеровские брошюры и использовали их аргументацию для своих надобностей, отдельные люди (и их было не так уж и мало!) из английских «диссидентов» (т.е. неангликанских протестантских групп) участвовали в чартизме, но, при всем при том, революционное дело Мюнцера продолжили совсем не менониты, а дело демократа Лильберна и коммуниста Уинстэнли – совсем не квакеры.

 

Исторический цикл начался заново. И начался, естественно, с гораздо более низкого уровня. Анабаптисты установили в Мюнстере в 1534-1535гг.  режим пролетарской диктатуры и ввели настоящий военный коммунизм, цели американского фермера в 1776г. и парижского ремесленника в 1789г. были гораздо скромнее – справедливое налогообложение, равенство всех граждан перед законом, свобода слова, печати и собраний. Под такими скромными требованиями подписался бы любой белоленточник и любой участник египетского Тахрира и украинского Майдана.

 

Но классовая борьба имеет свою логику.  По мере развития революции происходила дифференциация в революционном лагере, изначально единым фронтом противостоящем старому режиму. Низовые участники движения, те, кто штурмовал Бастилию (как 1 декабря на Украине штурмовали – правда, неудачно – Администрацию президента)  начинали чувствовать и осознавать противоположность своих интересов с интересами оппозиционной буржуазии, всех тогдашних немцовых, касьяновых, тягнибоков и яценюков. Выделялось и оформлялось плебейской крыло революции, шедшее в своих требованиях гораздо дальше справедливого налогообложения и парламентской демократии, требовавшее не только равенства прав, но и равенства благ.

 

В Американской революции вследствие объективных экономических причин (обилие свободной земли ослабляло классовый антагонизм) это плебейское крыло хотя и присутствовало (замечательный публицист Томас Пейн и участники восстания Даниэля Шейса), но не смогло завоевать гегемонию в революционном процессе, который контролировался либеральной буржуазией Севера и либеральными рабовладельцами Юга. Иначе обстояло дело во Французской революции.

 

Санкюлоты – парижские рабочие, ремесленники, мелкие торговцы, за несколько лет перешли от конституционных идей 1789г. (за честные выборы и права человека!) и идеям и-главное! – практике, великого 1793г. – к идеям и практике радикального эгалитаризма, т.е. конфискации имущества богачей и равномерного распределения собственности.

 

Важно подчеркнуть, что к таким идеям приходили не чистые теоретики, обсуждавшие в узком кругу вопросы правильного устройства общества (такие тоже встречались в ту пору, но погоду делали не они), а самые отмороженные активисты, участвовавшие во всех восстаниях и заварушках, во всех столкновениях с силами старого порядка.

 

Уже на излете, на спаде революции уцелевшие после нескольких волн белого террора санкюлотские активисты дошли под влиянием поражения революции до мысли, что недостаточно поделить собственность поровну, нужно сделать ее общим достоянием, ввести общность имуществ. Именно эти участники всех восстаний и переворотов периода Революции составили костяк Заговора во имя Равенства, лидер и идеолог которого, Гракх Бабеф, сам был санкюлотским активистом, отличавшимся от своих товарищей лишь лучшим теоретическим пониманием того, что он вместе со всеми делал.

 

Участники Заговора во имя Равенства  не занимались чисто теоретическими дискуссиями, а готовили народное восстание, имевшее даже некоторые шансы на временный успех. Заговор был раскрыт благодаря предательству, Бабефа казнили, его товарищей сослали, наступила эпоха затяжной реакции. Но традиция революции сохранялась в живой памяти французского народа, и ее не мог затушить белый террор и разнузданная клевета класса эксплутаторов в период Директории, Наполеона и Реставрации.

С Французской реыволюции берет свое начало величественный образ революционера, вошедший в народное сознание. Революционер – это не тот, кто изучает историю прошлых революций, а тот, кто участвует в революции настоящей и готовит революцию будущую – готовит не так, как «готовят» ее современные левые, а так, как готовили ее Гракх Бабеф и его товарищи. Он, революционер, не стоит с видом скучающего и перепуганного всезнайки в стороне от действительных протестов и действительной борьбы, а активно участвует в ней, сражается с полицией отважнее всех и лучше всех. Он – не комментатор истории, а преобразователь мира. Его мысль неразрывно связана с действием. Он живет по совести, слово у него не расходится с делом. Грозный для врагов, он свой для народа, его душа страдает народной болью и народным страданием, его слово и дело увлекают народ на свержение всех Бастилий.  Им можно восхищаться,  его можно ненавидеть, но даже у врагов не получается его презирать.

 

Разумеется, образ был идеализирован, но все реальные революционеры строили жизнь по нему, и у немалой их части получалось практически стопроцентное приближение.

 

Когда Июльская революция 1830г. (похожая на происходящие сейчас события на Украине и на грядущую антипутинскую революцию в России) сбросила свинцовую плиту Реставрации, то хранившаяся во французском народе традиция Великой революции стала психологической основой бурного распространения идей социализма и коммунизма в 1830-1840-е годы.

 

Именно в эту эпоху социализм (в разных его разновидностях) стал на полтора века господствующим мировоззрением французского пролетариата и начал свое бурное бурное распространение по всему цивилизованному (т.е. охваченному капитализмом) миру.

 

Уже в июне 1848г. французский пролетариат, проникнутый социалистическими и коммунистическими идеями, дал сражение либеральной буржуазии. Сражение он проиграл, но оно символизировало распад – на целую историческую эпоху – межклассового блока сторонников всего хорошего («народа») против всего плохого (абсолютизма, деспотизма, реакции, банды, паханата, можно подставить и другие определения из старого и современного лексикона протестных движений) и превращение пролетариата в класс, противопоставивший  себя другим классам.

 

Расписывать здесь историю последующего социалистического движения мы не будем. Скажем только, что в конце 19 века марксизм одержал верх над большинством альтернативных социалистических течений, хотя победа марксизма не была абсолютной. В России до 1918г. народничество на равных конкурировало с марксизмом, в Испании анархизм был сильнее марксистского социализма, а в английском рабочем движении преобладал немарксистский реформистский социализм Лейбористской партии.

 

Социализм, сторонниками которого стали сперва рабочие Европы, а затем многие трудовые группы ряда других (но не всех!) регионов мира,  делился на множество течений, отличающихся друг от друга по многим параметрам. Это мог быть авторитарный социализм сверху и либертарный социализм снизу, мог быть революционный повстанческий социализм и социализм постепенновский, реформистский. Но сторонники всех этих направлений социализма могли спорить друг с другом именно благодаря тому общему, что было присуще всем этим направлениям.

 

Британский шахтер – левый лейборист, питерский металлург– большевик, испанский батрак – анархист и китайский крестьянин – боец Китайской Красной Армии сошлись бы на том, что мир принципиально изменяем, а капитализм не вечен. Борьба за лучший мир может кончиться победой, мир можно изменить, и на смену капиталистической эксплуатации и угнетению придет общество, где общественная собственность сменит частную, а конкуренция заменится товарищеским сотрудничеством.

 

Это было общим убеждением всех социалистических направлений 19-20 веков, убеждением, разделяемым большинством пролетариев и немалым количеством представителей других категорий трудящихся (крестьянства, ремесленников, трудовой интеллигенции) в большинстве регионов капиталистического мира.

 

Именно благодаря подобному настрою народных масс социализм  был идеологией подавляющего большинства революций той эпохи, и к ней были вынуждены подлаживаться даже движения, на деле непримиримо враждебные социализму даже в его самых  авторитарных и реформистских вариантах (речь идет прежде всего о разных  фашизмах первой половины 20 века).

 

Звоночек прозвенел в революциях рубежа 1970-х-1980-х годов. И в иранской революции, и в движении «Солидарности» левые социалистические настроения были очень сильны, но в обоих случаях в конечном итоге левые проиграли борьбу за руководство, и протестное движение оседлали антизападные муллы и прозападные ксендзы. Это стало началом конца революционного цикла, длившегося 200 лет – с 1789 по 1989гг.

 

Концом цикла стали буржуазно-демократические революции 1989-1991гг, покончившие с госкапитализмом Восточного блока. Массовые выступления этого периода сложно сочетали в себе черты революции и контрреволюции (это не первый случай в истории – такой была и Вандея), поднявшиеся на борьбу против госкапиталистической тирании народные массы требовали взамен этой тирании возврата к правильному, демократическому капитализму. Левые, сторонники самоуправленческого социализма, были маргинализированы в этих событиях практически сразу.

 

«Крах  коммунизма» на Востоке привел и к краху старых реформистских партий на Западе – как «коммунистических», так и социал-демократических. Смотря по ситуации и по вкусу, они либо исчезли вообще, либо отказались от социал-реформизма, и, задрав штаны, побежали вприпрыжку за неолиберализмом, либо превратились в большие секты, ностальгирующие по старым героическим дням радикального сталинизма.

 

А обрадовавшиеся всему произошедшему левацкие группы – маоистские, троцкистские, левокоммунистические и анархистские, в общем и целом ничего не выиграли от краха сталинизма и социал-демократии, потому что весь смысл их существования состоял именно в борьбе со сталинизмом и социал-демократией. Как уничтожение капитализма означает и уничтожение пролетариата, так и крах сталинизма лишил смысла существования радикальную антисталинскую левую. Теперь она оказалась предоставлена сама себе, и единственное, чем смогли заниматься ее серьезные представители – так это попытками воссоздания радикальной социал-демократии (французские троцкисты,  немецкая “Die Linke”, «анархо-синдикалистские» профсоюзы типа  шведской SAC и испанской CNT и т.д.).

 

Так закончилась эпоха, длившаяся 200 лет, и уровень борьбы и сознательности народных масс провалился на 200 лет назад – в 1789 год, к борьбе «народа» против деспотизма, за честные выборы, честных политиков и равенство всех граждан перед законом.

 

Важный для любого приверженца исторического материализма вопрос о социально-экономической обусловленности вековых циклов революционного движения не разработан в исторической науке, поэтому здесь придется оставить его в стороне. Укажем только на 2 причины провала в 1789 год  – одну очень важную, но поверхностную, идеологическую и вторую, экономическую.

 

Массы мыслят большими блоками и большими событиями и не читают самых гениальных произведений самых гениальных теоретиков групп из 5 человек. Маоисты, троцкисты, анархисты, бордигисты, кто там еще, сколько угодно могли писать, что в СССР нет социализма, но на уровне сознания огромных народных масс социализмом было именно то, что было в СССР. И те, кто восхищался Советским Союзом, и те, кто относился к нему доброжелательно-критически и не хотел перенимать весь его опыт, и те, кто ненавидел Сталина как предателя социализма, и те, кого Советский Союз сделал врагом социализма вообще, все ссылались на СССР как на главный аргумент в спорах о социализме (а сколько таких споров было, наверное, весь 20 век в заводских курилках всех стран!). Крах Советского Союза для массового сознания решил вопрос о жизнеспособности социализма по меньшей мере на жизнь целого поколения вперед.

 

Вторая, более глубинная причина. состояла в изменении структуры мирового промышленного производства и, соответственно, структуры мирового пролетариата. Начиная с 1980-х годов, мировая буржуазия интенсивно переносит промышленное производство в страны «Третьего мира». Это привело к исчезновению на Западе старого промышленного пролетариата, бывшего основой старых реформистских партий (куда девались британские шахтеры, краса и гордость левого лейборизма? – Их нет. Вообще. Как нет мамонтов).

 

В то же время новый пролетариат формируется в странах, где революционные традиции либо отсутствовали изначально, либо были радикально искоренены разными диктаторскими режимами, и поэтому этот новый пролетариат еще не стал коллективным субъектом истории, он еще не противопоставил себя всем прочим классам.  Стать субъектом истории он сможет уж никак не посредством чтения газеты “World Revolution”, но только в ходе борьбы, которую трудящиеся ведут, начиная с очень низкого, буржуазно-демократического уровня сознания.

 

Деиндустриализация стран с традиционно сильным реформистским рабочим движением оттеснила там на задний план промышленных рабочих и превратила немалую часть трудящегося населения в работников третичного сектора и неформальной экономики, где преобладает стратегия улучшения жизненного положения посредством личных усилий, а не коллективной борьбы. Эта индивидуалистическая ориентация поведения тоже размыла прежнюю социалистическую традицию в сознании трудовых масс – там, где она была.

 

Исчезновение прежней массовой борьбы, как радикальная часть которой возникло когда-то левое движение, привело к краху последнего.

 

Из этого правила есть исключения, и не осколками прошлой борьбы, а частью настоящего движения являются индийские, непальские и филиппинские маоисты, отряды «Демократического союза» (см.  http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B5%D0%BC%D0%BE%D0%BA%D1%80%D0%B0%D1%82%D0%B8%D1%87%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D1%81%D0%BE%D1%8E%D0%B7_(%D0%A1%D0%B8%D1%80%D0%B8%D1%8F)) в Сирийском Курдистане, возможно, хотя и под большим знаком вопроса, троцкисты, анархисты и прочие «внепарламентские левые» Греции. Но если брать общемировую картину, то «левое движение», независимо от его идеологической окраски – марксистской или анархистской,  не начинает новое, а заканчивает старое («Мы не только продолжаем старое, но мы – и это самое главное – начинаем новое», – с огромной самоуверенностью провозглашала ныне покойная левацкая группа, Союз революционных социалистов, теория которой, впрочем, была интересна). Все современное «левое движение» – не начало будущего, а осколки прошлого.

 

Маркс и Энгельс писали в «Коммунистическом Манифесте»:

 

«Коммунисты не являются особой партией, противостоящей другим рабочим партиям.

У них нет никаких интересов, отдельных от интересов всего пролетариата в целом.

Они не выставляют никаких особых принципов, под которые они хотели бы подогнать пролетарское движение…

 

Теоретические положения коммунистов ни в какой мере не основываются на идеях, принципах, выдуманных или открытых тем или другим обновителем мира.

 

Они являются лишь общим выражением действительных отношений происходящей классовой борьбы, выражением совершающегося на наших глазах исторического движения».

 

Это было более или менее адекватным описанием положения дел в старом революционном движении, но не имеет ничего общего с современным левацким мирком.

Если современные леваки не являются особой партией, противостоящей другим рабочим партиям, то лишь потому, что таких «других рабочих партий» тоже более не существует. Зато современные леваки являются сектой, особым субкультурным мирком изолированным от действительной массовой борьбы, от действительного движения,  и противостоящим ему.

 

Теоретические положения современных леваков не являются «общим выражением действительных отношений происходящей классовой борьбы, выражением совершающегося на наших глазах исторического движения», но идеями, некогда открытыми революционными борцами прошлого как выражение действительной классовой борьбы этого прошлого.

 

Леваки не являются частью действительной борьбы масс, но выставляют особые принципы, под которые они хотели бы подогнать действительное движение – подогнать либо посредством надисторических проповедей (преобладает у «ультралевых», т.е. анархистов и левкомов), либо посредством хитрых махинаций и фокусов (преобладает у троцкистов). Их, леваков, интересы отличны от интересов пролетариата в целом – пролетариату (когда таковой снова противопоставит себя другим классам) нужно уничтожение классового общества, левакам – сохранение своего местечка в нем.

 

Леваки способны восторгаться идеализированными революциями прошлого или фантазировать об идеальной революции будущего, единственное, на что они неспособны – это участвовать в НЕПРАВИЛЬНЫХ революциях настоящего.

 

Если революционер прошлого был величественен, то левак смешон. Смешон постоянным разрывом между словом и делом, между тем. чем он хочет казаться и тем, что он есть. Смешон своей претензией на роль авангарда при неспособности не то что участвовать в действительных  движениях масс, но даже понять их. Им нельзя восхищаться, его не стоит ненавидеть, он может быть лишь объектом презрения, жалости и сатиры. Его не ненавидят даже враги, зато над ним смеются даже друзья. Описывать его нужно не посредством  высокой романтики Виктора Гюго или Степняка-Кравчинского, но методом сатиры Салтыкова-Щедрина и психопатологии Достоевского.

 

При этом в «левом движении» может быть полным-полно честных и самоотверженых активистов, интересных теоретиков и толковых организаторов – хотя еще больше в нем хитрожопых вождиков, окрысившихся на весь мир психопатов, экзальтированных дурачков и дурочек и бесхребетных подкаблучников. Проблема не в людях, люди могут быть изначально правильными и хорошими, проблема в ситуации.

 

Вывороченное и ненормальное (с точки зрения действительной революционности) положение левацких групп не как части действительного революционного процесса, а как осколков прошлых революций обуславливает и политическую деградацию этих групп, и человеческую деградацию немалой части их активистов.

 

Уже упоминавшийся выше СРС и вправду имел интересную и небесперспективную идеологию. Но реальная практика была все та же, и люди были все те же – причем, как обычно бывает, адекватные и толковые со временем сваливали по-тихому, а оставались и строили группу по своему образу и подобию те,  кому вне вывороченного левацкого мирка жить было не с кем и незачем. В итоге СРС постигла общая участь всех пушных зверей, как сказал бы Салтыков-Щедрин.

 

Объединяются левацкие группы не по отношению к проблемам настоящего, а по отношению к проблемам исторического прошлого. Они представляют собой не часть современного им реального движения, а воспоминание о ушедших в прошлое реальных движениях, – и именно поэтому напоминают не политические организации, а кружки по изучению истории.

 

Зацикленность на великих проигранных  сражениях была вполне понятна у поколения создателей современного «левого движения» – троцкистов, левых коммунистов и анархистов первой половины 20 века, участвовавших в великих классовых боях, и, после поражения, взявшихся подводить им итоги. Даже преувеличенная заинтересованность спорами о прошлом была в данном случае естественна – человеку свойственно долго возвращаться памятью к прошлому, особенно мучительному, хотя это свойство человеческой психики  и вредно для здорового фунционирования личности.

 

Но с тех пор прошло много десятилетий. Мандель, Хили, Клифф, Грант, Морено, Бордига, Дамен, Рюле, Маттик, Волин, Фонтени – все этих основателей современных троцкизма, левого коммунизма и анархизма  уже нет в живых, а их последователи напоминают инвалидов войны, никогда не побывавших на полях сражений. Зацикленность на прошлом свойственна сектам и способствует их самосохранению от распада.

 

Споры о коммунах Арагона, о расколе Первого Интернационала и о Кронштадте иногда полезны – во-первых, как способ препровождения времени, более безвредный, чем прием амфетаминов; во-вторых, ради исторического интереса и исторических исследований как самоцели; в третьих – и это единственно важное с политической точки зрения – для извлечения уроков из прошлого, чтобы не повторять чужих ошибок. Но извлекать из прошлого уроки имеет смысл лишь тогда, когда усвоенное знание применяется к действиям в настоящем, без этого нет политической организации, а есть исторический кружок.

 

Поскольку революционные выступления современности проходят под буржуазно-демократическими знаменами, старый вопрос о «двух тактиках социал-демократии в демократической революции», как назвал его Ленин, а говоря более правильным языком, вопрос о тактике сторонников коммунистической революции в революции буржуазной, вновь приобретает огромную актуальность.

 

Прошлому здесь есть что сказать. Этим вопрос занимались еще плебейские революционеры Французской революции (прежде всего – Марат), им занимались Маркс и Энгельс в революции 1848-1849гг., он был в центре внимания Ленина, Троцкого и эсеров-максималистов в русских революциях начала 20 века.

 

Но, чтобы применять эти уроки прошлого, современные леваки должны сперва осознать, что то, что разворачивается в мире на их глазах – это именно буржуазно-демократические революции, причем происходящие в совершенно иную эпоху – эпоху не подъема капитализма, а его упадка. О возможности подобного рода феномена – буржуазно-демократических движений при позднем, перезрелом капитализме, не писали однако, ни Маркс, ни Ленин, ни Троцкий, так что самое удобное – игнорировать происходящие действительные движения и фантазировать о чистой и правильной революции в далеком будущем.

 

Как уже было сказано выше, массовые протестные движения сейчас происходят под демократическими лозунгами 1789г., стоящими далеко позади не только от коммунистических целей, но и от радикально-уравнительных требований 1793г. – конфискация имущества богатых, справедливое распределение благ при сохранении трудовой частной собственности и мелкотоварного производства. Объясняется это несколькими причинами.

 

Подобного рода движения, как уже говорилось, происходят сейчас либо в странах, где революционно-социалистические традиции в сознании народа отсутствуют вообще (арабский мир, Таиланд), либо где они были радикально уничтожены контрреволюционным террором (территория бывшего СССР, Иран). Пролетариат как политическая сила  во всех этих случаях либо еще не выделился из «народа», либо вновь растворился в «народе» – широком межклассовом оппозиционном бульоне всех, кто против власти – всех, начиная с опального олигарха и кончая самым неимущим чернорабочим.

 

С точки зрения коммунистистической революции дело обстоит гораздо хуже, чем было в 1917г., но ситуация не изменится от жалобных причитаний, и пролетарии снова противопоставят себя другим классам не от того, что прочитают газеты «Большевик» и «Анархия», но лишь осознав в ходе своей действительной борьбы, действительного исторического движения противоположность своих интересов интересам других классов. Начался новый исторический цикл, начался он, как и следовало ожидать, с гораздо более низкой точки, чем была достигнута на вершине предыдущего, но никто пока не знает, что будет достигнуто этим новым историческим циклом на его вершине…

 

Демократический характер требований современный протестных движений объясняется не только низким уровнем классового сознания народных масс. За народным предрассудком обычно можно увидеть народный разум, правильное содержание, понимаемое пока что в неправильной форме.

 

Современный капитализм – это не капитализм мелкого частного предпринимательства, свободной конкуренции и частной инициативы, но государственно-монополитический капитализм (хороший, хотя и забытый термин из советских учебников политэкономии), где господствуют тесно связанные между собой частные корпорации и государственная бюрократия, где олигархи и чиновники срослись в одну многоголовую гидру, а государство является поддерживающим скелетом всей эксплуататорской системы, которая без государства рассыпется на кусочки.

 

Давящая роль государства ощущается различными представителями трудящихся классов, и именно отсюда вытекает борьба против авторитарного государства, за демократические требования.

 

Однако борющиеся за честные выборы, правильную парламентскую демократию и справедливый капитализм массы не знают (и узнать смогут лишь в опыте собственной классовой борьбы). что авторитаризация всех сторон общественной жизни есть неизбежное свойство упадочного капитализма, и что борьба против нее, чтобы стать успешной, должна перерасти в борьбу за бесклассовое общество.

 

Авторитаризация общественной жизни, превращение выборов в фикцию, где соревнуются партии, программы которых ничем не отличаются друг от друга, нарастание полицейщины во всех областях,  происходит, хотя и более медленно и незаметно, чем на периферии, и в странах империалистического центра. Поэтому межклассовые движения с демократическими требованиями наметились в последнее время и там. Речь идет об «оккупаях», имевших место в США, Испании, в Греции. Они отличались от протестных движений на капиталистической периферии как большим радикализмом требований (более или менее высказываясь за прямую демократию, поскольку парламентская демократия в США, Греции и  Испании уже давно есть), так и гораздо меньшим охватом населения и – именно поэтому – большей умеренностью методов (чтобы идти на штурм Администрации президента, нужно, чтобы вас были сотни тысяч).

 

Движение на капиталистической периферии и полупериферии отличаются пока что большей умеренностью целей и большим радикализмом методов. Настроения в пользу прямой демократии уже начинают бродить среди их участников (см., например, http://levcom.org/content/yanukovich-fatalno-oshibsya-ili-ego-slili-yuriy-sytnik), но до сих пор там доминируют иллюзии о парламентской демократии, честных выборах и народном президенте.

 

Режим в подобного рода странах (типа современной России или дореволюционного Египта) является откровенной диктатурой, парламентаризм в них – никого не обманывающей данью вежливости Западу, а реальная парламентская демократия, с борьбой нескольких конкурирующих за власть партий, вынужденных считаться с народом, может казаться не испробованной еще соблазнительной новинкой.

 

Из-за того, что подобные режимы опираются на открытую силу, а народ безоружен и неприучен к вооруженной борьбе, свергать подобного рода режимы можно лишь выходом на площади десятков и сотен тысяч людей, готовых при надобности использовать силу, и нарастающими силовыми столкновениями с силовыми структурами, что расшатывает устойчивость и самоуверенность власти. Тогда правительству, чтобы удержать власть, остается использовать полномасштабное подавление и стрелять в народ из огнестрельного оружия. Но это является очень опасной игрой, как показали успешные вооруженные революции в Киргизии и Ливии. Поэтому нередко в такой ситуации  происходит раскол в правящей группировке, и часть ее решает сдать своего вождя в обмен на гарантии жизни и – не менее важное – капиталов, вступая для этого в сговор с лидерами буржуазной оппозиции (Майдан 2004г., Египет). Если же протестующие изначально не настроены на силовое столкновение с  властью, надеясь, что последняя устыдится мирно вышедшего народа и уйдет, тогда протесты обречены на затухание (Россия 2011-2012гг.).

Но даже если протест оказывается успешным, и старый авторитарный режим уступает место новому, демократическому, то спустя некоторое время новый режим начинает все более уподобляться старому. Тогда приходится свергать и его – как происходит это в Киргизии, где уже два раза свергали президентов, и, судя по непрекращающемуся там брожению, не за горами – и свержение третьего.

 

Высокомерные и тупые мещане (как обыкновенные, так и называющие себя «анархо-синдикалистами» или «левыми коммунистами») могут смеяться над закономерностью превращения вчера еще возносимого народного вождя в свергаемого народом ненавистного тирана, и говорить. что самоочевидно, что революции, лишь сменяющие  одного тирана на другого  и повторяющиеся раз в несколько лет, ни к чему хорошему  не ведут.

 

Делает ли отсюда мещанский ум вывод, что революции вообще ни к чему не ведут, или что нужна «чистая коммунистическая революция», в ожидании которой этот мещанин может продолжать трепаться  в интернете, дело уже десятое.

 

Да, такого рода народные выступления не ведут и не могут привести к победе ни коммунизма (про это и речь не идет), ни идеальной чистой и гладкой буржуазной демократии. С этих безжизненных точек зрения они и вправду «ничего не дают».

 

Зато они дают массам то, что важнее всех всех безжизненных формул – опыт. Опыт самоорганизации (такой опыт невозможно приобрести, читая анархистские статьи про самоорганизацию – а вот приобрести, организуя защиту, отопление и прокормление Майдана,  вполне можно), опыт силовой борьбы (такой опыт тоже невозможно приобрести, читая большевистскую литературу), наконец, опыт недоверия ко всем красиво говорящим и постоянно обманывающим политиканам оппозиции.

 

И недоверие к буржуазной оппозиции, чувство необходимости бороться независимо от нее и против нее, будет расти тем быстрее и станет тем мощее, чем чаще будут происходить народные демократические движения, чем радикальнее они будут и, поэтому, чем чаще и страшнее их будет продавать и предавать буржуазная оппозиция.

 

Именно так, свергая одного за другим царьков и тиранов, народные массы Древней Греции пришли к идее прямой демократии. Если каждые полгода приходится свергать очередного тирана (пардон, президента) и собираться для этого на Майдан, не проще ли обойтись вообще без президента и сделать Майдан, общее собрание регулярным источником власти?…

 

Разумеется, введение прямой демократии сегодня- не столь простая задача, как это было в Древней Греции. Там решение всех вопросов жизни города на общей сходке всех его граждан было обычной практикой, и лозунг «Вся власть – Майдану!» мог там реализоваться буквально. Современное общество много сложнее древнегреческих маленьких аграрно-ремесленных общин и решать все его важнейшие вопросы на многомиллионном Майдане невозможно, однако в то же время несопоставимо выросли и и знания людей о мире, а современные технологии коммуникации и обработки информации позволяют узнавать принимать совместно решения огромным массам людей.. Можно превратить общество в ассоциацию Майданов, решающих большинство местных вопросы и связанных в единое целое – современные технологии позволяют это.

 

Постоянная готовность народа к восстанию считалась правом и долгом народа в эпоху великих буржуазных революций прошлого, воскрешение этой идеи после того, как два десятилетия все зажравшиеся баре твердили, а все смиренные холопы им поддакивали, что революция – сплошной кошмар и что «лимит на революции исчерпан», – это же прекрасная вещь, товарищи из «революционных» сект, не так ли? Или вы настолько привыкли к вашему затхлому и убогому мирку, и вам настолько страшен огромный мир, открытый настежь бешенству ветров, что вы, когда наступила новая эпоха революций (да, неожиданных, да, нежданных, да, во многом неприятных – как и любая реальная революция), продолжаете спорить о правах ЛГБТ и о коммунах Арагона? Тогда, братцы, извиняйте – история обойдется и без вас…

 

Левые группы, пытающиеся как-то работать в реальных революционных движениях современности, обычно выдвигают в качестве главного им упрека – отсутствие «социальных требований» и предлагают дополнить  политические требования протестующих этими социальными требованиями. Социальные требования леваков, однако же, не доходят до требований экспроприации всей крупнокапиталистической (по меньшей мере!) собственности и сводятся к требованиям по образованию, здравоохранению, ЖКХ, свободе профсоюзов, да, самое большее, декларируется  «общественный и рабочий контроль над …олигархическими холдингами» (см.  http://gaslo.info/?p=4541), т.е. к дополнению требований парламентской демократии социал-демократическими требованиями «социального государства», ничуть не посягающими на существование капитализма.

 

На самом деле, примат политики в современных массовых протестных движениях  – это замечательно, и сторонникам социально-революционных идей отталкиваться, ведя свою агитацию в них, нужно именно от политики.

 

Нужно требовать расширения демократии, противопоставляя парламентской демократии, как инструменту господства олигархических элит, прямую демократию, власть общих собраний народных масс (народ, который во время подобного рода выступлений фактически и собирается на общие собрания, поймет такую аргументацию). Нужно выдвигать лозунги распространения власти народа не только на политику, но и на экономику –народ, лишенный власти над производством, не может быть в действительности хозяином самого себя, и наоборот, установив власть в обществе, народ не может не распространить свою власть и на производство.

 

Прямое народовластие в обществе и экономике – вот требование, наиболее отвечающее современному этапу народных движений.

 

При этом нужно понимать, что прямое народовластие, власть общих собраний–не решает все общественные проблемы, а лишь дает возможность такого решения. Общее собрание запросто может быть объектом манипуляций разных неформальных лидеров. Собравшийся на общее собрание народ может решить выселить всех «черномазых» или перебить все «пидорасов».

 

Но иного пути к политическому воспитанию народа, к прояснению его собственным опытом реальных классовых ппротиворечий, к выделению пролетариата из широкой межклассовой протестующей массы опальных олигархов, разорившихся и разоряющихся мелких предпринимателей, студентов, рабочих и безработных, иного пути нет.

И для действительного движения это будет огромным шагом вперед.

 

Вообще говоря, в действительных революциях политическое сознание народа растет стремительно, и одна неделя действительной массовой борьбы делает для роста сознания трудящихся больше, чем сделало бы столетие пропаганды левацких групп.

В Египте, в стране, где так и не произошла по-настоящему секуляризация, Братья-Мусульмане шли к власти в течение долгих десятилетий, упорным трудом завоевывая популярность и уважение народных масс. Народные массы тотально разочаровались в них за год их пребывания у власти, когда Братья-Мусульмане проводили политику в интересах капиталистов и не только ничего не сделали для решения социально-экономических проблем, но к ним и не приступали.

 

Львов,  как и вся Западная Украина,  традиционно считался оплотом ультраправых националистических тенденций. Сейчас на евромайдане во Львове «Свободу» –  главную ультраправую силу на Украине – студенты освистывают. Ведь во Львове «Свобода» уже не в оппозиции, а во власти, влилась в местный истеблишмент и взаимовыгодно крышует местный бизнес. Отсюда совершенно неожиданное разочарование в ней местного населения.

 

В революциях народ умнеет быстро…

 

В современном мире капитализм неразрывно связан с авторитаризмом – авторитаризмом чиновников, начальников, бизнесменов и ментов. Борьба против авторитаризма, самодержавия, полицейщины неизбежно требует разрыва с капитализмом, выхода за его пределы, перехода от буржуазной революции к революции антибуржуазной. Старая теория перманентной революции, отстаивавшаяся Марксом, Лениным и Троцким, сохраняет всю свою актуальность.

 

Вопрос лишь в том, способны ли современные леваки действовать в действительных революциях, исходя из этой теории.

 

Опыт склоняет нас к отрицательному ответу.

 

Современное «левое движение» является не началом нового, а концом старого, обломками великого революционного цикла, начавшегося в 1789 году  и завершившегося к 1989 году.  Их отношение к новому революционному циклу будет, скорее всего, таким же, каким было отношение религиозных сект – обломков народной Реформации 16-17 века – к революционной борьбе, возобновшейся с Французской революцией.

 

Рациональное зерно старых теорий будет востребовано новым движением. Отдельные люди и группы из левацкой среды будут участвовать в нем. Но в целом левацкая среда как специфические общественный феномен безнадежна, и новое революционное движение не возникнет посредством ее перетасовок. Новое революционное движение будут создавать другие люди.

 

Его будут создавать участники действительных народных революций – создавать по мере накопления опыта реальной борьбы и по мере осознания противоположности своих интересов интересам оппозиционной буржуазии.  Его могут создать те, кто штурмовал здание на Банковой, но не те, кто в это время возмущался «нацистским шабашем», как-то даже и не задумавшись над вопросом: а почему, собственно, народный протест, народный бунт, который, согласно всем марксистским и анархистским теориям, должны возглавлять левые, возглавили совсем не они и нет ли в этом печальном явлении вины самих левых?

 

Новое движение будет иметь, скорее всего, новую фразеологиюи новую терминологию. Это непривычно и, наверное, неприятно, для тех, кто привык к старой терминологии. Но ничего не попишешь.

 

Старые идеи и явления будут воспроизводиться в совершенно непредвиденной форме, старые противоречия выступать под новыми одеяниями. Как и во всех революциях, будет борьба между сторонниками авторитарно-централизаторской линии в революции и сторонниками линии либертарно-децентрализаторской. Но бороться они будут из-за вещей куда более жизненных, чем раскол Первого Интернационала и история коммун Арагона, при этом новые «авторитарии» уж точно не будут называть себя большевиками, а новые «либертарии», скорее всего, не будут называть себя анархистами.

 

Более того. Расклад сил может принять совершенно неожиданный поворот. Во время разногласий в уже упоминавшемся Союзе революционных социалистов его наиболее либертарная по идеологии часть со рвением, достойным лучшего применения, отстаивала превращение группы в тоталитарную секту, а люди, более или менее симпатизировавшие историческому большевизму, выступали за открытый и демократический тип организации, действуя, при этом, в худших либертарных традициях, т.е. нескоординированно и несогласованно, почему и проиграли.

 

Конечно, история взаимоотношений и борьбы внутри левацкой микро-группы по масштабам несопоставима с мировыми процессами, но метод аналогии иногда полезен, и кто знает, не будут ли в силу стечения множества причин бывшие либертарии на каком-то участке земного шара играть роль исторических большевиков.

 

Жизнь преисполнена всяких неожиданностей. Ведь стали же единственной серьезной левой силой во Львове и единственным противовесом ультраправой «Свободе» бывшие гитлеристы из Автономного Опира, за несколько лет стремительно полевевшие.

 

Этот пример с Автономным Опиром, кстати сказать, является одной из первых ласточек возникновения левого движения совершенно неожиданныим образом из традиции, откуда эволюция влево, казалось бы, была совершенно невозможна – левого движения, использующего, кстати сказать, терминологию и фразеологию, несколько отличные от привычных для леваков (не «социализм», а «бесклассовое общество» и т.п.). Чтобы избежать недоразумений, подчеркнем, что эволюция «Автономного Опира» требовала разрыва с их предыдущей гитлеристской традицией и что мы считаем Автономный Опир не идеальной революционной организацией, но обыкновенной современной левой организацией со своими плюсами и минусами.

 

Другим примером возникновения левых идей независимо от существующих левацких традиций является движение «Дух времени», насчитывающее в мире сторонников, возможно, не меньше, чем имеется активистов всех левацких групп вместе взятых. «Дух времени» представляет собой своеобразное воспроизведение мирного утопического социализма 19 века без всякой опоры в предшествующих марксистской и анархистской традициях.

 

Причины воспроизведения утопического социализма 19 века в веке 21 понятны. С одной стороны, невыносимость капитализма ощущается гораздо большим количеством людей, чем то, которое затронуто левацкой пропагандой. С другой стороны, великие революции 20 века не достигли того, чего хотели, и отсюда следует долгое и устойчивое разочарование многих противников капитаплизма в методе насильственной революции – точно так же, как непосредственные итоги Великой Французской революции привели к разочарованию в насильственных революциях поколение Сен-Симона и Фурье.

 

Возможным – и отнюдь не самым приятным лично для меня  – источником формирования нового революционного движения могут стать какие-то религиозные секты, в случае их политизации влево.

 

Современный подъем религиозных и квазирелигиозных движений не является случайным, но вполне объясним методом исторического материализма. Человеку свойственно объяснять неизвестное и отдаленное по аналогии с известным и близким. Поэтому люди смотрят на природу сквозь призму общественных отношений, бессознательно объясняя природные процессы по аналогии с социальными связями. Именно по этой причине  в обществах, где преобладали авторитарные отношения , господствовала религиозная идеология (господь бог был проекцией на небо власти реальных господ на земле), а научное, причинно-следственное и безличное объяснение природных процессов получало распространение в массовом сознании в обществах, где преобладали индивидуальные отношения управления, и множество независимых друг от друга товаропроизводителей объединялись безличной силой рынка.

 

Позднему капитализму свойственна тенденция к авторитаризации во всех областях общественной жизни. Свободный рынок при нем – фикция, рыночные связи и отношения в определенных пределах сохраняются, но оттесняются и контролируются государством и корпорациями. Происходит восстановление на новой исторической основе старого деспотизма.

 

Человек, чувствующий свое бессилие перед множеством вполне реальных господ начальников, естественным образом стремится объяснить все мировые процессы волей мифического Сверхначальника – будь то Саваоф, Аллах, Мировое Правительство или Всемирный Еврейский Заговор. Отсюда и распространенность религиозного и квазирелигиозного мировоззрения в наши дни.

 

Причем, поскольку два века Просвещения не прошли бесследно, возврат к прежней целостной религиозной вере невозможен, и вся «новая религиозность» – православная и неправославная, носит ущербный, вывороченный, неестественный характер.

 

Среди левых активистов, с которыми я был знаком настолько, чтобы разговаривать на подобного рода темы, простые и без вывертов атеисты встречались чуть ли не реже, чем люди, прошедшие через всякого рода религиозные искания, и являющиеся сторонниками католической «теологии освобождения», хасидизма, индуизма, дуализма, гностицизма, сатанизма и прочих интересных доктрин и концепций, для некоторых из которых даже и нет названия.  Возмущаться этим не стоит, поскольку «левое движение» не изолировано от вырождающегося буржуазногот общества, а является его частью и страдает всеми его болезнями.

 

Если посмотреть на общество в целом, то в России уже существует несколько политизированных квазирелигиозных сект.  Речь идет о партии «Воля» (молитвами руководительницы которой, С.М. Пеуновой, ведьмы (пардон, экстрасенса!) по роду занятий, человечество было спасено в декабре 2012г. от порабощения рептилоидами) и партии «Курсом прогресса и Единения».

 

И та, и другая от левизны крайне далеки, а по форме организации, сколько можно судить о них со стороны, представляют собой квазирелигиозные секты, авторитарно управляемые вождями.

 

Тем не менее в условиях упадочного российского каппитализма, истребительница рептилоидов Пеунова смогла навербовать в русской провинции наверное, больше активистов, чем  существует в русской провинции активистов левых групп, причем среди этих активистов (а того больше активисток – партия по составу имеет преимущественно женский характер) есть немало людей лично честных и идейных, как честны и идейны были раскольники 17 века.

 

При некоторых раскладах возможно возникновение лет через 15-20 квазирелигиозных сект, высказывающих в странной и чудовищной форме идеи, близкие к социально-революционным, и даже организованных вполне либертарно.

 

Замена революционного движения, апеллирующего к разуму и развитию критического мышления в народе, религиозно-революционным движением, апеллирующем к вере и экзальтированному энтузиазму, стала бы проявлением чудовищной деградации общества. Но в мире, как известно любого истматовцу, происходит не только прогресс, да и тот прогресс, который имеет место в классовых обществах, обычно осуществляется в антагонистических формах (развитие в одних отношениях имеет неизбежной оборотной стороной деградацию в других).

 

Указав на абстрактную возможность появления революционно-религиозных сект, этим пока здесь и ограничимся.

 

Но основную надежду следует возлагать на радикализацию и полевение плебейской части массовых протестных движений. Именно из этого реального массового движения, из участников действительных революций может возникнуть сознательное революционное движение будущего – как из среды наиболее радикальных участников буржуазных революций 19-19 веков возникло коммунистическое движение той эпохи.

 

Как будет проходить наступивший революционный цикл, какова будет скорость его прохождения через различные этапы, завершится ли он победой коммунизма или, как и все прошлые революции, лишь поменяет одну форму эксплуатации на другую, более прогрессивную для своей эпохи, мы пока знать не можем. Во всяком случае, чрезмерно оптимистичными являются надежды автора (или авторов) «10 пунктов о либертарно-коммунистическом движении и его перспективах»:

 

«А грядущая социальная революция в Первом и Втором мире будет анархистской – уже сейчас бунтующие массы в развитых (и порой даже не только развитых) странах, несмотря на реформизм своих требований, по своей организационной схеме, не сговариваясь, воспроизводят классическую структуру прямой демократии общих собраний и советов, словно списанную из работ по анархизму и рэтекоммунизму (хотя большая часть участников протестов даже не знает таких теорий). Просто это удобно – хотя на выступления, проходящие под контролем реформистских партий и профсоюзов (а таких большинство), эта картина конечно не распространяется» . (http://levcom.org/content/10-punktov-o-libertarno-kommunisticheskom-dvizhenii-i-ego-perspektivah)

 

Во всех народных революциях общественные низы организовывались согласно «классической структуре прямой демократии» общих собраний и советов», причем не эта структура списывалась из работ по анархизму и рэтэкоммунизму, а теоретики анархизма и ржэтэкоммунизма более или менее адекватно описывали структуру реальной борьбы. Такая структура действительно, более всего удобна для стадии развертывания революции, ее подъема.

 

Но наличие подобного рода прямой демократии общих собраний и советов не сделало ни Великую французскую революцию, ни Великую русскую революцию, ни огромное количество других революций «анархическими» в том смысле, что не привело к победе анархизма. Достигнув своего возможного при данных исторических условиях максимума, революция начинала сперва буксовать, а затем – откатываться назад, прямую демократию санкюлотских секций и рабочих и крестьянских советов сменяла сперва диктатура якобинцев и большевиков, затем –  диктатура темидорианцев и сталинистов, и все заканчивалось Реставрацией (каковая и господствует сейчас на просторах СНГ). Приведет ли грядущая мировая революция к победе бесклассового общества – это вопрос, о котором сейчас мы можем строить лишь предположения.

 

Главным практически важным вопросом настоящего революционного движения современности является не вопрос о классовой природе покойного СССР, а вопрос о революционном субъекте, – классе, который сможет совершить победоносную революцию. Считать таковым промышленный пролетариат было бы сегодня так же странно, как считать таковым в конце 19 века общинное крестьянство, все остальные слои населения, на которые возлагались надежды разными теоретиками (от бомжей и уголовников до «постНТРовских» программистов и сисадминов) пока что ничем свою авангардную роль не проявили. Поэтому вопрос о рев. субъекте еще не решен историей.

 

Промышленные пролетарии прошлого, при всей ограниченности их авангардной роли, могли – вместе с инженерами – организовать промышленное производство, точно так же, как могли наладить сельскохозяйственное производство без помещиков крестьяне.

 

Современная деиндустриализация стран «Первого и Второго мира» (речь идет об империалистических центрах и  Восточной Европе, включая СНГ) привела  к выбрасыванию из системы производительного общественно полезного труда чуть ли не большей части работоспособного населения, вынужденного теперь заниматься всякой хренью.

 

Не имеющая отношения к производству масса представляет немалую часть участников протестного движения современности. Даже если эти движения и скинут власть старых господ, старого правящего класса, то дальше возникнет интересный вопрос: как сможет наладить общественное производство коалиция офисного планктона, мелких торговцев, студентов и безработных?

 

Кроме того, существует немалый и все растущий разрыв между количеством знаний, существующих в обществе в целом, и знаниями, которыми обладает основная часть общества. А без знаний – не об истории расколов в Четвертом Интернационале – а о производстве и технологии, реальное управление производством невозможно.

 

Некоторые ученые, например, Б. Кагарлицкий, указывают на наметившуюся в последнее время тенденцию к ре-индустриализации США и Западной Европы, и предполагают, что  благодаря этой тенденции здесь может сформироваться (путем слияния местных и мигрантов) новый промышленный пролетариат, который станет в будущем основой нового либертарно-коммунистического движения.

 

Такая возможность не исключена, однако здесь мы вступаем в область гадательных предположений. Что произойдет раньше – большие политические и социальные потрясения в странах Запада, ведущей силой которых станет конгломерат офисного планктона, мелких торговцев и безработных, или же формирование в качестве социально-значимой силы нового пролетариата? И насколько правящий класс будет способен в условиях, когда он не видит никакой реальной угрозы своей власти и богатству, отказаться от быстрой и огромной наживы на финансовых спекуляцих и проводить политику ре-индустриализации и развития науки, требующую отказа от немедленной наживы в пользу огромных долгосрочных инвестиций.

 

Ре-индустриализация необходима, но не факт, что она станет предпосылкой революции, а не ее результатом. В этом случае грядущая революция закончится не триумфом либертарного общества, а установлением революционной диктатуры инженеров и ученых.

 

Подобная диктатура решит проблемы современного упадочного капитализма и создаст проблемы новые. Она покончит с властью финансового капитала, осуществит массовое внедрение в производство научных достижений, благодаря чему станет возможным переход на новые источники энергии, проведет ре-индустриализацию, вернет к производительному труду офисный планктон, почистит мир от национальных пережитков и откроет тем самым новый период исторического развития, в ходе которого у человечества будут как новые возможности, так и новые опасности.

 

Подобный результат революции не будет означать отсутствия в ней либертарных тенденций. Но либертарные  движения сторонников прямой демократии будут, как и в прошлых революциях, использованы историей в качестве тарана для свержения старой формы эксплуататорских отношений, после чего, выполнив свою историческую миссию, будут обречены на гибель, и их сторонники либо интегрируются в новый правящий класс, либо будут истреблены им, – как это случалось во всех революциях прошлого.

 

Для сторонника либертарных взглядов обрисованная здесь перспектива не представляется особо радужной. Но от самих либертариев будущего, от их способности к действительной самоорганизации и борьбе, зависит сдвинуть баланс сил в будущей революции максимально влево, максимально ограничив неизбежные в любой революции тенденции к перерождению. Если они не смогут этого сделать, в этом будет их собственная вина. В любом случае грядущая революция даст мощный толчок общественному развитию, даже если и не станет революцией последней. В таковом случае спустя столетие вслед за ней грянет новая революция, и останется надежда, что, пройдя через другие революционные циклы и избежав тысячи опасностей, человечество сможет прийти к бесклассовому обществу.

 

Но пока что все подобного рода прогнозы об отдаленном будущем являются гаданиями на кофейной гуще и относятся ко временам, уже не имеющим к нам  прямого отношения.

Никто не обещал рая на земле, из чего не следует, что нужно смиряться с адом. История, вопреки блаженно-идиотскому похрюкиванию либералов 1990-х годов, возобновила свой ход, смрадное болото Реставрации продувается свежими ветрами, удушливая ночь реакции рассеивается первыми лучами новых революционных битв. И для любого не испорченного реакционным бессилием человека быть участником действительной неправильной революции куда как достойней, чем прозябать в богадельне инвалидов, никогда не бывавших на войне.

 М. Инсаров

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0.0/10 (0 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0 (from 0 votes)