huanchao2
Замечательная книга советского историка-китаеведа Григория Яковлевича Смолина (1930-2011)  «Они бросили вызов Небу. О крестьянской войне  874-901 в Китае» (ч. I Предвестие и зачин. СПб, 1999; ч. II  Кульминация и эпилог. СПБ., 2000) рассказывает о грандиозном событии в истории всемирной классовой борьбе – о Великой крестьянской войне в Китае под предводительством Ван Сяньчжи и Хуан Чао. Решающие битвы этой крестьянской войны шли почти 10 лет – с осени 874 года, когда сельский интеллигент и соляной контрабандист Ван Сяньчжи поднял крестьян на восстание в родной Чаньюани до лета 884г., когда его преемник на посту вождя восстания, другой сельский интеллигент и тоже бывший соляной контрабандист Хуан Чао, потерпев военные поражения и окруженный со всех сторон врагами, покончил жизнь самоубийством. А после этого еще 17 лет горели последние всполохи, гулял по южному Китаю племянник вождя восстания Хуан Хао со своей армией «необузданных молодцев»,  держались на юге Китая другие не капитулировавшие предводители восстания. Замечательно грандиозный размах событий, особенно если учитывать, что в Западной Европе такие самые известные крестьянские восстания, как французская Жакерия (1358 год) и восстание Уота Тайлера в Англии (1381) длились всего по… 2 недели, восстание Дьердя Дожи в Венгрии (1514) и Великая крестьянская война в Германии (1525) – по 2 месяца,  а крестьянские восстания в России и на Украине продолжались не больше года (за исключением Великой Крестьянской Войны на Украине 1648-1678 годов).

Великое это было восстание, но, из-за евроцентричности привычной нам культуры, мало известно оно  за пределами Китая (я, например, до прочтения книги Г.Я. Смолина знал о нем лишь несколько абзацев из обзорных книг по истории Китая).  И книга Смолина – это единственная книга о восстании Ван Сяньчжи и Хуан Чао на русском языке.

Книга Смолина вышла уже после 1991 года, вышла в удушливую ночь реакции, когда среди официальных историков говорить о классовой борьбе вообще и о крестьянских войнах в частности стало совершенно немодно, когда история борьбы народных низов была оттеснена на задворки историей паразитических эксплуататорских свор, пивших кровь из трудового народа на протяжении тысячелетий. И еще бы! История – очень живая и политически значимая наука. Вот читаешь у Смолина, как в далеком Китае больше тысячи лет назад простые мужики, «малый люд», как презрительно называли их официальные идеологи, громили одну за другой правительственные армии, на равных воевали с отборной воинской силой Танской Империи (а Танская Империя  в те времена по своей силе –  это аналог даже не России, а США сегодня), рубили головы наживавшимся на народных страданиях чиновникам и купцам, делили их имущество между простыми людьми – и руки чешутся: а чем мы, черт побери, хуже!

Григорий Яковлевич Смолин в этой книге показал, что приверженность марксизму – и как теории, объясняющей историю, и как нравственному выбору быть на стороне угнетенных против угнетателей – не была для него пустым словом. Он сохранил ее и тогда, когда она превратилась из официального свидетельства о благонадежности в доказательство неблагонадежности. Книга Смолина написана так, как редко пишут исторические книги, она написана так, как не пишут о чужих. Примерно так мог бы писать русский историк социально-революционных взглядов о Разине, а украинский историк с аналогичными взглядами – о Кармалюке.

Конечно, в большинстве случаев для уроженца России и Украины Разин и Кармалюк ближе,  понятнее и роднее скрытых от нас прошедшим тысячелетием бунтарей конца IX  века из Китая. Язык, культура, география («есть на Волге утес Стеньки Разина, и я его видел» –  «а у меня бабушка из Холодного Яра, где в 1768 году святил ножи Максим Зализняк, а в 1920 году партизанили братья Чучупаки»). Но историк, посвятивший жизнь китайской истории и культуре, может точно так же, как родную, воспринимать китайскую революционную традицию. И через разницу языков, традиций, деталей пробивается то общее, что было и там, и там,  то интернациональное и человеческое, что важнее национального, при всей важности последнего. Люди – одни, боль – одна. мука – одна. И предательство – одно. И бунт один –  когда встают вместе на смертный бой за попранное человеческое достоинство угнетенные, разных языков и разных вер.

Как это было во время восстания Хуан Чао, когда вместе против карателей сражались ханьцы и неханьские народы Южного Китая, мяо, яо, чжань, вместе сражались, несмотря на все усилия правящей верхушки Империи разделить их и натравить их друг на друга (а делалось это просто – неханьские народности привлекались для подавления восстания ханьских (т.е. собственно китайских)  крестьян, а ханьские солдаты посылались для подавления бунтов инородцев), когда отдали свою жизнь за дело общего восстания с ханьскими крестьянами племенные предводители народа мань Цай Цзе и Аюй. Читаешь про них – и вспоминаешь мордвина Акая Боляева, из мордовской родоплеменной верхушки, ставшего предводителем разинского восстания в Мордовии и четвертованного карателями в Краснослободске  – и  вождей пугачевского восстания башкир Салавата Юлаева и Кинзю Арсланова вспоминаешь. Разные имена, разные языки, разные времена, а суть одна – как из непонимания, вражды, неприязни рождается боевое братство угнетенных в общей борьбе с угнетателями. И как уже после поражения восстания народ мань построил на горе Храм Хуан Чао, куда сходились, чтобы вспомнить общие бои с угнетателями и обдумать новые бои, где собирались по традиции перед каждым новым бунтом – долго собирались, несколько столетий, пока не спалили Храм Хуан Чао по приказу местного губернатора.

А читаешь про грозный и пронизывающий взгляд Хуан Чао, перед которым никто не мог устоять – и сразу вспоминаешь Степана Тимофеевича. А уж народная топонимика – урочище Хуан Чао, порог Хуан Чао, стан Хуан Чао – и Волга, с ее утесами и урочищами Стеньки Разина вспоминается. А народная вера, что не погиб наш батюшка, не мог умереть он, не изведя всех мирских кровопийц, смог он, переодевшись буддистским монахом,  уйти из кольца карателей, живет в буддистском монастыре и ждет своего часа – тоже наше, родное. русское. Общее все. Куча параллелей с Разиным и Пугачевым.

И то, что смог это понять, прочувствовать и передать Смолин – огромное ему посмертное спасибо.

Не скрывает он ни слабостей и ограниченностей восстания, ни наивного монархизма повстанцев (IX век!), ни буйства их и жестокости – в сочетании нередко с запредельной добротой и доверчивостью (снова как у нас!), не скрывает. Не умиляется он всему этому – да и чему тут умиляться? Не умиляется, но объясняет.

Да, жестоки были повстанцы, слов нет. Так встречали они в жизни беспросветную жестокость. Безжалостны они были к классовому врагу – к чиновникам, к богачам и купцам. А те их жалели? Ну, так нечего и обижаться, господа хорошие. «Кровь – за кровь, и муки – за муки», как напишет через тысячу лет великий поэт крестьянской революции, Шевченко Тарас Григорьевич.

Упоминания примерно о 100 повстанцах остались в различных исторических источниках, преимущественно о командирах, а рядовые – редко-редко вычленяются из общей массы, при случайном упоминании, типа бывшего раба-слуги Дуань Чжана , ушедшего в бунт. Пожалел этот Дуань Чжан брата своего бывшего хозяина -поэта официального Сыкунь Ту, когда тот попал к повстанцам, пытаясь бежать из взятой восставшими столицы Китая – Чанъани, и отпустил его, о чем поэт этот, Сыкунь Ту и вспомнил в своем сочинении много лет спустя (Смолин, ч. II, cс  133 – 134) .

И были это все люди разные –те, кто не предал и сражался до своего смертного часа, как первый вождь восстания Ван Сяньчжи, помощник его ближайший Шан Цзюньчжан, преемник его Хуан Чао со всеми 7 своими родными братьями, да племянник Хуан Чао Хуан Хао, партизанивший после разгрома восстания еще 17 лет (а может быть, и больше – не сказано в источниках, что погиб он в 901 году, просто пропадает он тогда из источников),  – и те, кто предал, перешел на сторону врага, сражался против бывших своих соратников, рубил им головы и сделал крупную карьеру,  в некоторых случаях прямо головокружительную (как Иуда из Иуд, повстанческий командир Чжу Вэнь, перешедший к правившей тогда династии Тан в 882 году, а спустя четверть века скинувший Танов и основавший собственную династию Поздняя Лян – правда, плохо он кончит, в 912 году убьет его родной сын, но жизнь свою этот выходец из простонародья прожил хоть и паскудную, но яркую и интересную).

А всего через восстание прошли миллионы людей – и погибли в нем – разных людей, смелых и, наверное, не очень, умных и глупых, недоверчивых мужицким своим умом взрослых мужиков и молодых горячих энтузиастов, бескорыстных фанатиков и циничных карьеристов, и тех, в ком много чего было понамешано (как много чего понамешано было, наверное, у самих вождей восстания Ван Сюньчжи и у Хуан Чао), – но люди это были,  и не хотели они терпеть нелюдской свой удел, и бросили вызов небу. И не были они, повстанцы,  ворами и разбойниками (как представляет их по сей день русская и украинская википедия http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D1%83%D0%B0%D0%BD_%D0%A7%D0%B0%D0%BE  http://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D0%BB%D1%8F%D0%BD%D1%81%D1%8C%D0%BA%D0%B0_%D0%B2%D1%96%D0%B9%D0%BD%D0%B0_%D0%B2_%D0%9A%D0%B8%D1%82%D0%B0%D1%97_874%E2%80%94884 ), а хотели Великого Равенства, и так Хуан Чао, провозгласив себя императором после взятия столицы тогдашней китайской – Чанъани, и назвал основанную им династию – Великое Ци.

Общего  с Россией много в старом Китае (Плеханов еще писал, что Россия – это европейский Китай по своим внутренним порядкам), да не все у них общее. Поражает например, отличие в описании официальной китайской историографией императорских времен  Хуан Чао с описаниями в монархистской русской историографии Разина и Пугачева. С последними все понятно – «вор, и и разбойник. и богоотступник Стенька Разин – вечная ему анафема!». В китайской историографии – все сложнее.

В русской, да и в европейской монархической историографии, все просто – «всякая власть – от бога!». В китайской монархической историографии акцент другой – «всякая власть – от Неба, пока она власть!». Столько смен династий видели три тысячи лет истории Китая, что наивно верить, будто божье благословение покоится на одной и той же династии,   давным-давно перестали как китайские монархические  историки, так и сами китайские династии.  Пока дела в стране идут хорошо, то покоится небесное благословение на правящем Доме, на каких-нибудь Танах, Минах или Цинах, но если начинает он грешить, то сперва посылает ему Небо всяческие предупреждения (мор, глад, пожары, потопы, нашествия варваров да бунты «малого люда»), а потом, если к предупреждениям не прислушиваются, и вовсе свергает его, заменяет его новой династией – на которую переносится до следующего раза благословение Неба. Удобная такая теория – прав всегда победитель. Кто сможет свергнуть старую династию и основать новую – на том и почиет благодать Неба.

Восстание Ван Сяньчжи и Хуан Чао нанесло династии Тан такой удар, от которого она не смогла оправиться, и 23 года, прошедшие от гибели Хуан Чао до свержения архи-предателем Чжу Вэнем последнего танского императора, представляла собой бледную тень. Реальная власть в стране принадлежала уже не ей, а местным генерал-губернаторам – цзедуши. Соответственно, гибель династии Тан была в воле Неба, а Хуан Чао выступал мечом в руке божьей, орудием гнева Неба.

Но не смог он основать прочную династию и удержать власть (в отличие, кстати, от двух других вождей великих крестьянских восстаний в Китае – основателя династии Хань Лю Бана в конце третьего века до нашей эры и основателя династии Мин Чжу Юаньчжана в 14 веке нашей эры), поэтому не был он небесным избранником для китайских историографов, привыкших лизать пятки победителю. И двоякое  в китайской старой историографии, как пишет Смолин, отношение к Хуан Чао – как орудие гнева Неба против Тан, хорош он и правильно все делает, но потом, взяв в январе 881 г. столицу – Чанъань, вышел он за пределы отведенных ему небесами полномочий, взял не по чину, потому и погиб.

А вот Ван Сяньчжи  для китайской старой историографии – фигура однозначно отрицательная. Все, что  не нравится историкам правящего класса в восстании, приписывают они ему. И не повезло ему также в историографии КНР, которая изображала его как презренного социал-ревизиониста, предшественника Хрущева и Лю Шаоци, стремившегося к капитуляции перед американским империализмом (пардон, перед Танской Империей), тогда как Мао Цзедун IX  века, Хуан Чао, эти капитулянтские замыслы его разоблачил.

А для Смолина оба они – как родные. И доказывает он, что погибший рано, еще до пика восстания, Ван Сяньчжи, первый командир бросивших вызов Небу, был не антагонистом Хуан Чао, а его товарищем, и, более того, учителем и наставником. И подвиги у них были одни. И иллюзии были тоже одни. И расходились они, и враждовали иной раз, но делали общее дело. И как-то очень приятно такую защиту памяти забытого всеми за пределами Китая вождя давней-предавней крестьянской войны читать. Глядишь, через тысячу лет и мы будем хоть одному человеку на свете не безразличны)).

И были Ван Сяньчжи и Хуан Чао? которым на момент начала восстания, исполнилось лет по 30, лучшими друзьями. Вместе бывали они еще до восстания в рискованных переделках, бессонными ночами читали друг другу стихи (оба – поэты, как и все китайские интеллигенты), вместе рассуждали, что неправда завладела миром – и что пора брать меч, чтобы искоренить ее. И тогда – брат, если не мы начнем, то кто начнет?

И были они оба, как и практически все вожди всех крупных крестьянских восстаний и войн в истории человечества, не крестьянами по социальному происхождению и положению своему. Сельские интеллигенты они были – сюцяи, и по совместительству – соляные контрабандисты, соляные удальцы, как называли таких людей в народе.

Если взглянем мы, кто возглавлял крестьянские войны да восстания в разные времена у разных народов, то увидим там много кого, а вот настоящих крестьян, кто перед восстанием землю пахал, почти не увидим. Были здесь представители собственно правящего класса – дворянства, хотя и мало таковых (Флориан Гайер в Германии в 1525 году, Роберт Кет в Англии в 1549 году, все военные командиры Табора – Николай из Гуси, Ян Жижка, Ян Рогач). Были попы, монахи, жрецы всех вер –жрец Маздак в Иране в начале  VI  века нашей эры, даосский маг Чжан Цзяо и два его брата в восстании «Желтых повязок» в Китае в 184 г. н.э., францисканский монах  Дольчино в Италии в начале 14 века, шейх Бедреддин Симави в Турции в1416 году, Томас Мюнцер в Крестьянской войне в Германии в 1525г. Были  представители своеобразного класса свободных тружеников-воинов, стоявшего между дворянством и крестьянством – казачества (все вожди крестьянских войн в России и на Украине, плюс Дьердь Дожа в Венгрии в 1514 году –  из секеев он был  – своеобразного аналога казачества). Увидим мы здесь,  наконец, людей, которые, возможно, изначально были крестьянами, но давно ушли волей или неволей с земли, успели побывать, наверное (мало о их доповстанческой биографии известно, почти ничего) и солдатами, и разбойниками, и бродягами – таких людей, как Гильом Каль во Франции, и  Уот Тайлер – в Англии, Панчо Вилья в Мексике. Были наконец, во главе крестьянских бунтов всякие бродячие торговцы (а бродячий торговец без меча не ходит)  – как Бабек в Арабском Халифате в  IX веке, а на полвека позже него –  Ван Сяньчжи и Хуан Чао в Китае.

Задавлен был крестьянин разделением труда и привязанностью к земле. Чтобы его на борьбу поднять, требовались выходцы из слоев с более разнообразным и богатым жизненным опытом, с большей инициативой и предпримчивостью,  с большим политическим кругозором, с большей привычкой к военному делу, наконец.

Новейшие разоблачители революций,  причем не только новейших, но и древних и всеми позабытых, изображают начало восстания и его характер так:  «В 874 году нелегальный торговец солью Ван Сяньчжи сколотил повстанческую армию (или, а трактовке ряда западных историков, криминальную группировку) численностью более 10 тыс. человек и фактически захватил власть в округах Цаочжоу и Бучжоу» http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A5%D1%83%D0%B0%D0%BD_%D0%A7%D0%B0%D0%BE.

Ничего себе, «криминальная группировка», в которой единовременно сражались сотни тысяч человек, и через которую за 10 лет прошли миллионы! Эдак весь китайский народ можно в «криминальную группировку» зачислить!

Но авторы украинской википедии переплюнули русских коллег:

«Тут варто пригадати, що для здійснення протизаконної торгівлі сіллю необхідно мати доволі численну та добре організовану інфраструктуру таємних виробників, складів, куплених та корумпованих чиновників, оптових і роздрібних кримінальних торговців, бойовиків для захисту “бізнесу” від конкурентів і армійсько-поліцейських переслідувань тощо. Коротко кажучи, необхідно мати організацію, яка і за специфікою роботи, і за організаційною структурою, і за кримінальною прибутковістю абсолютно нагадує сучасну нарко-мафію, та погодимось, що навіть зараз серед впливових наркобаронів не часто можна почути про “авторитетів”, які керують бандами в три тисячі (!) горлорізів. Ван Сяньчжи належав до таких, тобто до еліти кримінального світу, був бандитом найвищого розмаху і, явно, відповідної жорстокості та кривавості…

Тепер про другого селянського ватажка – Хуан Чао. Його походження ще менше нагадує біографію борця за щастя всіх трудящих. Пінхуа, автор якого описував Хуан Чао з явною прихильністю і навіть з певним захопленням, свідчить, що походив він з родини “багатої людини на ім’я Хуан Цзундань”, який “торгував сіллю та любив збирати навколо себе непутящу молодь”[22]. Враховуючи, що торгівля сіллю в тогочасному Китаї була оголошена державною монополією (як і торгівля чаєм, лаком, бамбуком, деревиною та залізом), а за її порушення карали биттям батогами, каторгою або смертю[23], можна зробити однозначний висновок, що Хуан Чао мав за батька доволі впливового (оскільки багатого) бандита, який керував власним кримінальним загоном солемафії із числа тої самої “непутящої молоді”…

Таким чином, документи однозначно свідчать, що обидва лідери селянської війни 874-884 рр. походили із кримінального середовища, причому обидва (і Ван Сяньчжи, і Хуан Чао) належали не до дрібних злочинців, а були досить значними керманичами злочинного світу, очолювали потужні організації мафіозного типу, які займалися незаконною торгівлею сіллю і контролювали цей антидержавний бізнес на значних теренах Північного й Центрального Китаю. Такі організації мали всі можливості (фінансові, силові, людські, інтелектуальні тощо) для масштабної підготовки антидержавного повстання…» http://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D0%BB%D1%8F%D0%BD%D1%81%D1%8C%D0%BA%D0%B0_%D0%B2%D1%96%D0%B9%D0%BD%D0%B0_%D0%B2_%D0%9A%D0%B8%D1%82%D0%B0%D1%97_874%E2%80%94884

Главари наркомафии во главе крестьянской войны – ой, как круто! А что, соль и сахар – белый яд, не так ли? Что солью торговать, что героином – против закона, против государства, какой кошмар!

А было с соляной контрабандой все так. С середины  VIIII века Танское государство ввело соляную монополию и чудовищно подняло цену на соль. Если в 755 г. 1 доу соли стоило 10 вэней, то к концу 380-х годов – уже 370 вэней, т.е. цена на соль была вздута в 37 раз (!!). В результате выручка от соляной монополии давала больше половины доходов в госбюджет и полностью покрывала расходы на содержание императорского двора, армии и чиновничьего аппарата (Смолин,  ч. I, сс. 60-61). Продаваемая государством соль делалась все более недоступна простому люду.

И именно отсюда последовал взлет соляной контрабанды. Соляные контрабандисты (или «соляные удальцы», как их любовно называли крестьяне) продавали соль населению по цене много ниже государственной, и именно поэтому пользовались огромной популярностью в народе, несмотря на то, что не только продажа, но и покупка контрабандной соли каралась смертной казнью. «Едва ли не в любом доме простые люди – те самые, кто были лишены возможности платить втридорога за повседневно необходимый им и их семьям продукт – всегда ждали и радушно принимали частных солеторговцев как желанных гостей, благодетелей, кормильцев, сами рискуя навлечь на себя беду, предоставляли им пищу и кров, а в случае надобности, находили им прибежище, укрывали от угрозы оказаться в руках представителей властей, помогали уйти от опасности, ибо хорошо знали, сколь труден, полон злоключений и чреват гибельным исходом удел «соляных удальцов». Поэтому и величали их в народе тепло, уважительно, по-доброму…

Условия, в которых приходилось заниматься этим промыслом, принуждали соляных молодцов держаться сообща и иметь при себе оружие… Созданию таких компаний» или «групп» благоприятствовала традиционная для китайской деревни легкость, с которой возникали там разного рода объединения, компании, артели…

«В повседневной жизни «соляных удальцов», полной подстерегавших буквально на каждом шагу тревог и опасностей, формировался особый тип людей – до отчаянности смелых, способных рисковать, физически крепких, выносливых, легко переносящих невзгоды постоянных передвижений, неудобств от каждодневной перемены мест, превратности климата и ландшафта, научившихся элементарным навыкам пользования простейшим оружием и боевыми приемами, овладевших артельными привычками, началами организации и руководства коллективными действиями, хорошо знающих и умело ориентирующихся в пределах родной местности, а также ближайшей и отдаленной округи. Непрестанно странствуя по родным и чужим уездам и областям, вступая по делам своего промысла в тесные, доверительные контакты с населением, «соляные удальцы» могли немало узнать о жизни народа, о его заботах и горестях, чувствах и умонастроении, симпатиях и антипатиях, и это также помогало им играть немалую роль в повстанческой борьбе социальных низов. Вместе с тем, много разъезжая по стране, нередко бывая и в городах, они, возвращаясь в деревню, привозили в сельскую среду новости о жизни Срединного государства, не исключая и его столицы, даже и дворцового  града в Чанъани, знакомили с новыми взглядами и понятиями, приобщали к ним земляков. Словом, для властей «соляные удальцы» могли представлять и реально представляли «великое бедствие», но вовсе не только как нарушители государственной соляной монополии, и чем ближе к началу крестьянской войны 874-901 гг., тем больше и чаще это давало о себе знать» (Смолин,  ч. I, сс. 62 – 64)

Словом, не на современную наркомафию были похожи китайские «соляные удальцы», а на русское и украинское казачество – подвижный, энергичный, с более широким, чем у крестьян, кругозором, с навыками военного дела авангард крестьянских войн в России и на Украине.

Впрочем, авторы статьи в украинской википедии продолжают отжигать – чего только не выдумаешь, чтобы опорочить попытку угнетенных классов добиться своего освобождения:

«Варто пригадати ще один цікавий факт із їхньої біографії, явно недооцінений дослідниками. Йдеться про невдалу спробу Ван Сяньчжи та Хуан Чао скласти іспит на чиновницько-науковий ступінь цзіньши. Що це за ступінь, і хто міг на нього претендувати?

За даними Л.К.Павловської, цзіньши був найвищим ступенем, який надавався китайським чиновникам[30]. Це означає, що здобувач цього ступеня в разі успіху на столичних екзаменах потрапляв до верхнього ешелону владно-чиновницької піраміди та отримував призначення на рівні міністра уряду, верховного цензора, академіка Академії Ханьлінь або радника імператора. Та ось проблема: ким треба бути, аби претендувати на посаду такого рівня?

Сподіваюсь, ніхто не заперечуватиме просту істину: щоб стати хоча б претендентом на посаду міністра, пошукач має бути перед цим або начальником управління в центральному апараті означеного відомства, або керувати його великим місцевим підрозділом. Так, щоб всерйоз претендувати на посаду міністра освіти, бажаючий має бути або заступником міністра (чи хоча б начальником управління), або головою обласного чи столичного відділу народної освіти, або хоча б ректором вузу. Інші кандидатури навіть розглядатися не будуть. А Ван Сяньчжи та Хуан Чао, згідно зі свідченням самого Ван Сяньчжи, удвох складали іспити на ступінь цзіньши, а отже, їхні кандидатури хоча й не були затверджені, однак розглядалися імператорським урядом як цілком можливі претенденти на одну з посад у верхніх ешелонах влади. Виникає запитання: а чи могло таке статися, якби і Ван Сяньчжи, і Хуан Чао не перебували б уже на державній службі, причому на посадах рівня регіонального керівництва? Елементарна логіка підказує, що такого бути просто не могло. А отже, можна з доволі високим ступенем ймовірності визнати, що обидва лідери майбутньої селянської війни були не лише значними провідниками злочинного світу, але й водночас перебували на доволі впливових чиновницьких посадах регіонального рівня. Щоправда, точних даних про те, які конкретні посади вони займали, документи не містять, та в даному випадку це не так вже й важливо.[31]

Таким чином, можна зробити висновок: ініціатором та організатором початку масової селянської війни 874-884 рр. були лідери кримінального світу тогочасного Китаю, які вміли вдало суміщати державну службу з керівництвом прибутковим антизаконним бізнесом, а програвши боротьбу за владу в загальнокитайському масштабі іншим чиновницько-бюрократичним угрупованням, скористалися ситуацією і підбили недосвідчених в політичних питаннях селян на масовий антидержавний виступ. Саме їхні корумповані та криміналізовані підлеглі розробили програму і план повстання, забезпечили його грошима та зброєю, а у призначений час підняли “заколот у повіті Чань-юань”[24]. http://uk.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B5%D0%BB%D1%8F%D0%BD%D1%81%D1%8C%D0%BA%D0%B0_%D0%B2%D1%96%D0%B9%D0%BD%D0%B0_%D0%B2_%D0%9A%D0%B8%D1%82%D0%B0%D1%97_874%E2%80%94884#cite_note-ReferenceC-24

Вот так! . «Щоправда, точних даних про те, які конкретні посади вони займали, документи не містять, та в даному випадку це не так вже й важливо». Ничего не известно, и ни в каких документах ни про какие занимаемые Ван Сяньчжи и Хуан Чао «конкретные должности» не говорится (не состояли они на госслужбе, иначе этот факт непременно был бы упомянут в их биографиях китайскими историками!) но какая разница! Чего только не соврешь, чтобы опорочить тех, кто «подбил несведущих в политических вопросах крестьян на массовое антигосударственное выступление».

Таких инструменты обывательского сознания, как «элементарная логика» и способ аргументации «надеюсь, никто не будет отрицать простую истину», при попытках применять их к истории всегда и везде заводят носителей «элементарной логики» в лужу. Ведь «элементарная логика» и «здравый смысл» отражают собой реалии современной их носителям эпохи, а применяются они к совершенно другим реалиям.

Большего невежества в вопросе о том, как функционировала китайская система экзаменов на государственную службу, чем у авторов украинской википедии, представить себе трудно.

На самом деле, участвовать в проводившихся в столице экзаменах на степень цзиньши, могли отнюдь не только руководители управления, но практически все взрослые жители Китая мужского пола. И успешная сдача этих экзаменов отнюдь не давала автоматически звания министра или советника императора, а лишь давала возможность поступить в чиновничий аппарат и начать там делать карьеру, причем даже эта последняя возможность открывалась далеко не всегда  «Успешная сдача всей серии экзаменов обеспечивала кандидату должность в корпусе высших чиновников. Однако реальная выгода от участия в экзаменах варьировалась в зависимости от имперской политики: альтернативной дорогой для продвижения, особенно в смутные времена, оставалась военная служба. Обладателям учёных степеней не всегда гарантировались государственные посты, но предоставлялись налоговые и судебные льготы» http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%8D%D1%86%D0%B7%D1%8E%D0%B9

Так что,  борцы с соляной наркомафией IX века , учите лучше матчасть! И не зря вы с такой злобой вспоминаете время,  «коли злочинні політичні авантюристи від криміналітету вкинули у знедолений народ популістські ідеї швидкого вирішення всіх проблем», после чего «китайське селянство, доведене до відчаю, легко купилося на ці обіцянки й з ентузіазмом підтримало заколотників». Снова приходит время «популистских идей быстрого решения всех общественных проблем»! Снова обездоленный народ поднимается на свое освобождение. И вранье ваше по поводу Великой крестьянской войны в Китае в далеком-предалеком IX веке – оно от страха повторения подобных событий в Украине в начале XXI века.

А что пробовали  Ван Сяньчжи и Хуан Чао поначалу сдать экзамен на степень цзиньши и послужить верой и правдой государю императору, так ничего зазорного в этом нет. Не были они современными республиканцами, а были передовыми людьми конца 9 века, двигавшимися вместе со своим с народом и двигавшими народ. И было у них, как и у всех тогдашних китайских простолюдинов, много иллюзий о том, что государь император хорош, да правды не знает. скрывают от него правду окружившие его царедворцы-евнухи, да генерал-губернаторы цзедуши. Тем более, что с 873 года императором стал 11-летний Ли Сюань (и пробыл им до 888 года), и возмущение в народе горело: «Как эти паразиты могут обманывать невинного несовершеннолетнего императора?» (в написанном в 1920-е годы прекрасном советском историческом романе Зинаиды Шишовой «Джек-Соломинка» – о восстании Уота Тайлера – собравшиеся на тайную сходку . английские мужики возмущаются придворными «И подумать только, они смеют обманывать даже невинного ребенка», т.е. 11-летнего короля Ричарда Второго).

Вынесли Вн Сяньчжи и Хуан Чао из своих неудачных попыток сдать экзамен на степень цзиньши вывод,  что перекрыты все пути-дороги – ни ум и талант свой на общественной службе не проявить, ни народу легальным путем не послужить. Деньги и блат все решают. На верхах рука руку моет. Старый закон, что любой талантливый простолюдин, сдав экзамен на ученую степень, сможет достичь затем всех высот, стал пустой буквой. Бездарные, но богатые и со связями тунеядцы добиваются всего, а талантливые, но без связей и блата обречены прозябать. И нет иного выхода из этого прозябания, чем путь бунта.

Сложно все в человеческой психологии – и сострадание к мукам ближних в ней есть, и обида за свою уязвленную гордость, и желание проявить себя, прожить хоть три года орлом, а не 300 лет черным вороном,. И весь этот сплав толкает людей к бунту.

А сострадать крестьянам было за что.

Плохо жилось крестьянам в Китае во второй половине  IX века. Очень плохо.

Прошли времена, когда пришедшая к власти в 618 году династия Тан олицетворяла эпоху  экономического и культурного подъема. С 750-х годов, со времени мятежа военачальника Ань Лушаня, страна раздиралась фактически непрерывными феодальными усобицами. Реальная власть династии и императора сужалась, как шагреневая кожа, ее оттесняла власть местных генерал-губернаторов – цзедуши.

Приватизация власти сопровождалась приватизацией собственности.  Многие столетия в Китае господствовала так называемая надельная система, при которой большая часть земли находилась в собственности у государства и в пользовании крестьянина. Крестьянин был обязан платить налоги, госудаорство, в обмен на это, брало обязательство наделять крестьянина землей. Надельная система была отменена в 780 г. по реформе Ян Яня. Государство отказалось от своих обязательств в отношении крестьянина. После этого началася бурный процесс концентрации земли в руках чиновников, военных, ростовщиков, торговцев и сельских богатеев, он распространялся, «словно пал в степи» (Смолин, ч. I, с. 31). Как пишет советская книга «История стран зарубежной Азии в средние века» (М., 1970), «государство больше не производило ежегодных переделов полей, была узаконена свободная купля-продажа земли, размеры землевладения не ограничивались. Это означало официальное признание и санкцию частнофеодальной земельной собственности, открывавшие новые возможности для концентрации земли в частных руках» http://www.hrono.ru/land/landk/kitay8_15_04.php

Ученый и литератор Лу Чжи дал следующее описание процесса концентрации земли: «Богатеи поглощают землю несколькими десятками тысяч му, а голытьбе некуда даже ногу поставить» (Смолин, ч. I, с. 32). В обиход вошло выражение «земельные маньяки» (ди пи) (Смолин, ч. I, с. 31), обозначавшее приватизаторов – поглотителей земли.

Обезземеливание крестьянства, резкое усиление феодальной эксплуатации сопровождалось массовыми побегами крестьян. В некоторых уездах и провинциях в бегах числилось больше половины крестьянского населения. Отважиться на побег и последующую рискованную бродячую жизнь решались самые сильные, инициативные и бесстрашные. Именно они составляли ударную силу многочисленных крестьянских восстаний.

Уже в 762г. за столетие до описываемых событий, мелкий судебный служащий, тезка Хуан Чао, Юань Чао, посланный на поимку бунтовщиков, вместо этого перешел на их сторону и возглавил крестьянское восстание (как видим, госслужащий в роли бунтовщика запомнился китайской историографии и этот факт из его жизни она записала –  если бы Ван Сяньчжи и Хуан Чао были бы «высокопоставленными чиновниками», как утверждают авторы статьи в украинской википедии, это тоже не прошло бы мимо ее внимания). Он провозгласил себя императором, но в мае 763 г. потерпел поражение в бою, попал в плен и был казнен. После этого восставших возглавил его младший брат Юань Ин, под руководством которого повстанцы продержались до конца 764 года (Смолин, ч. I, с. 88).

Столетие спустя новое восстание, являющееся уже непосредственным предшественником Великой крестьянской войны,  возглавил Цю Фу. Что любопытно, в составе его повстанческой армии действовал самостоятельный женский отряд. Пока повстанцы действовали наступательно, они одерживали победу за победой, но отказ от развертывания восстания и переход к обороне позволил врагу сконцентрировать силы и бросить на подавление восстания. Цю Фу был казнен в главной столице Танской Империи, в Чанъани, 21 августа 860 года (Смолин, ч. I, с. 111).

Еще через 8 лет руководящим ядром нового крупного восстания стали солдаты. Солдатский отряд, посланный в 862 году на далекий колонизируемый Юг, с его джунглями и тропической лихорадкой, в 868г. не выдержал, поднял восстание и стал с боями пробиваться на родину, в Северный Китай. По дороге мятежные солдаты громили чиновников и ростовщиков –  и к ним валом валили крестьяне. Стоявшая во главе восстания неформальная руководящая группа из 9 старослужащих и унтеров выдвинула в вожди восстания молодого офицера-интенданта Пан Сюня.

Пан Сюнь был земляком и почитателем  Лю Бана, жившего тысячелетием ранее вождя крестьянского бунта, основавшего династию Хань. Следуя примеру Лю Бана, он провозгласил себя императором.

Повстанцы Пан Сюня потерпели решительное поражение в середине октября 869 года. Сам Пан Сюнь погиб в бою. Те, кто уцелел в том бою, продолжали партизанскую войну, и через 5 лет включились в восстание Ван Сяньчжи и Хуан Чао – в Великую крестьянскую войну 874 – 901 годов (Смолин, ч. I,  сс. 128-129).

Вообще, Смолин подчеркивает роль некрестьянских групп в руководстве крестьянскими восстаниями в Китае. «Соляные удальцы» возглавят Великую крестьянскую войну 874-901 годов, мент Юань Чао возглавит крестьянский бунт, который был послан подавлять, солдаты станут инициаторами и руководящей группой восстания Пан Сяня.

О солдатах Г.Я. Смолин пишет:

«Служба в армии расширяла кругозор этих бывших селян [т.е. солдат], углубляла их представления о действительности и с их участием крепли элементы организованности в массовых выступлениях, привносилось в борьбу деревенского люда больше решимости и упорства, усиливались начала коллективизма.

В отдельных восстаниях участвовали и выдвигались на роль вожаков выходцы из господствующего класса, обычно – низших его сфер, и, надо сразу отметить, крестьяне, как правило, питали к этим лицам доверие и испытывали пиетет вследствие, как это ни покажется странным, их общественного положения, а также из-за уважения к их грамотности, и, тем более, из симпатии к ним за их понимание и сочувствие к горестям и нуждам простого люда. Массовые выступления, в которых в том или ином амплуа участвовали выходцы из такой среды, чаще всего отличались большей продолжительностью и упорством» (Смолин, ч.  I, с. 58).

Не было в истории чистых, без примесей других классов и социальных групп. крестьянских войн, и чем «чище» в этом смысле было крестьянское восстание, тем более ограниченным оно оказывалось и тем раньше подавлялось. Развитие восстания и его победы становились возможны лишь в условиях союза крестьян с некоторыми другими социальными группами (с кем именно – зависело от конкретной ситуации) или, по меньшей мере, с выходцами из них.

Г.Я. Смолин, вслед за другими советскими историками, насчитывает в истории Китая 5 крестьянских войн: 1). Восстание Желтых повязок, начатое в 184г. н.э. даосской сектой во главе с Чжан Цзяо,  приведшее к краху династии Поздняя Хань;  2). Восстание 610-624 гг. во главе с Дзоу Яньде и Ваганской армией, приведшее к падению династии Суй и воцарению династии Тан; 3). Крестьянская война во главе с Ван Сяньчжи и Хуан Чао; 4). Восстание во главе с Ли Цзыченом и Чжан Сюньчжанем в 1628-1645 годах; 5). Тайпинское восстание 1850-1864 годов.

На наш взгляд, этот перечень неполон. Почему-то в него не включены не менее грандиозные и значимые как по охвату населения, так и по своим последствиям восстание конца III  века до н.э., свергнувшее династию Цинь и приведшее к власти основанную предводителем крестьянского восстания сельским старостой Лю Баном династию Хань; восстание «краснобровых», на рубеже тысячелетий свергнувшее эту династию; наконец, восстание «красных войск» 1351-1368 годов, свергнувшее власть монгольских завоевателей и приведшее к власти основанную одним из повстанческих командиров, Чжу Юаньчжаном, династию Мин.

Династии Хань и  Мин (наряду с Тан) – это одни из самых значимых и важнейших в истории Китая правящих династий,  а ранний период их правления ознаменовался грандиозным экономическим и культурным подъемом, а также внешнеимпериалистической экспансией (при императоре династии Хань У Ди влияние Китая дошло до Средней Азии, а  XV век ознаменовался организованными династией Мин грандиозными китайскими морскими экспедициями, утверждавшими китайское влияние вплоть до Африки). И  становился этот взлет экономической, военной и культурной мощи Китая возможным как благодаря крестьянским войнам, уничтожавшим на некоторое время эксцессы эксплуатации  и освобождавшим творческую энергию талантливых выходцев из низов, так и благодаря феодальному перерождению этих крестьянских войн, направлявшему эту энергию в эксплуататорско-империалистическое русло, а также создававшему почву для последующего полного возвращения на круги своя, что делало неизбежной новую крестьянскую войну. Такая судьба, вне всякого сомнения, ожидала бы и восстание Хуан Чао, если бы ему удалось победить и удержаться у власти…

Другие страны не знали такого количества  побед крестьянских войн и их последующего перерождения, хотя случаи и того, и другого в истории, преимущественно в истории Востока, бывали.

Но далеко еще было до перерождения, когда в конце 874 года на границе провинций Шаньдун,  Хэнань и Хэбэй Ван Сяньжи поднял крестьян на восстание. Ближайшими сподвижниками его стали братья Шан Цзюньчжан и Шан Жан, тоже «соляные удальцы». Шан Цзюньчжан будет ближайшим помощником Ван Сяньчжи, человеком №2 в восстании, а после гибели их обоих Шан Жан займет это же место при Хуан Чао. Не всем дано быть харизматическими народными вождями, не менее полезны и советники и организаторы при них.

После первых побед и первых неудач Ван Сяньчжи издаст в феврале 875 года Манифест к китайскому народу. Целиком этот документ до нас не дошел, как и другие документы, вышедшие из повстанческого лагеря (в отличие, например, от манифестов Разина и Пугачева или от документов восстания тайпинов), но в разных китайских источниках приведены отрывки из него, по ним можно восстановить часть текста:

«Чиновники алчны и своекорыстны, налоги тяжелы, награды и наказазания несправедливы. Поступки цзайсянов несправедливы, а Си-цзун[император]  ничего не знает…Объявляю себя великим воеводой равенства, которому помогает Небо, и Главнокомандующим всех смельчаков в Китае…Имею произволение, чтобы о сем слышали и знали, по поводу чего почтительно уведомляю…Распространить манифест по всем провинциям. Третий день первого месяца второго года Цянь-фу» (Смолин, ч. I, с. 181).

Как видим, протест против чиновников и налогов сопровождается здесь наивной верой, что император «ничего не знает», и что восстали мы против злых бояр, но никак не против доброго царя. Пройдет несколько лет, повстанцы решат. что нынешний император не лучше своих бояр, новый лидер повстанцев Хуан Чао провозгласит  себя новым императором, но то, что можно вообще обойтись без императора, крестьянским повстанцам в Китае в голову не приходило –до тайпинов в середине 19 века включительно. Плохо было с либертарными самоуправленческими поползновениями у китайского крестьянства, хуже, чем у крестьянства Западной Европы, Ближнего Востока, Украины и России, боролось оно не за уничтожение государства. а за утопическое и нереализуемое мужицкое царство, при котором есть мужики – и есть император, а паразитических социальных групп между ними нет, всех повырезали (ну, кроме небольшого количества верных императору и народу честных интеллигентов, которые императору мудрые советы дают).  Ничего не получалось из такой утопии, коль скоро начинала она реализовываться, так оборачивалась через несколько лет уже восстановлением прежних порядков, пусть даже с уменьшенной на первых порах нормой эксплуатации и с честным, на первых опять-таки порах, работящим, талантливым и знающим меру в сдирании шкуры с народа эксплуататорским классом…
Пока друг его и учитель Ван Сяньчжи поднимал на восстание свой родной Хэбэй, Хуан Чао летом 875 года начал партизанить в родном Шаньдуне. Плохо на первых порах у него это получалось, было в его отряде всего 9 человек, слишком сильны были правительственные войска в Шаньдуне. Помог ему Ван Сяньчжи, захватил со своей уже 3-тысячной повстанческой армией город Цаожоу, центр того уезда, где жил и где партизанил Хуан Чао, разгромил вдрызг правительственные войска, тут народ и всколыхнулся, и пошел он к Ван Сяньчжи да к Хуан Чао, начавшим воевать вместе.

А с Хуан Чао пошли воевать за революцию братья его – а было их у него семеро, а сам он был вторым. И все они сложат головы, а как и когда это произойдет, мы потом расскажем.

Дружно воевали Ван Сяньчжи и Хуан Чао до начала 877г., когда произошел между ними неприятный раздор, и трещину большую на политической почве дала их дружба. Получили повстанцы предложение от правительственных войск перейти на их сторону, за что обещалась им полная амнистия, включение в ряды императоррской армии, а командирам повстанцев – крупные должности в государственном аппарате. Ван Сяньчжи был за то, чтобы это предложение принять (и даже принял), а Хуан Чао – резко против. Поссорились друзья, так поссорились, что в драке Хуан Чао разбил Ван Сяньчжи голову чем-то тяжелым.

На основании этого «цичжоуского инцидента» (в Цичжоу дело было) и считала историография КНР Ван Сяньчжи социал-ревизионистом, эдаким Хрущевым от крестьянского бунта, а Хуан Чао – правильным марксистом-ленинцем, Мао Цзедуном IX  века. Г.Я. Смолин, которому оба этих крестьянских бунтаря равно дороги, доказывает, что ничего подобного, что аналогичные переговоры с правительственными войсками много раз вел и Хуан Чао. А причины у таких переговоров бывали двоякие: 1) Желание выиграть время и перехитрить врага (на войне – как на войне, а чего вы хотели?);  2). Желание получить путем компромисса хотя бы выполнение части требований восстания, добиться признания властями перехода под контроль повстанцев хотя бы части тероритории Китая (поэтому Ван Сяньчжи и Хуан Чао в переговорах все время требовали, чтобы их назначили губернаторами таких-то и таких-то уездов и провинций – тех уездов и провинций, которые повстанческая армия уже и так занимала). Ну и добавлялось к этому наивная монархическая мысль. что если добьемся мы губернаторских постов, то сможем государю императору глаза раскрыть. И т.д.

Хоть и отказался Ван Сяньчжи после драки с Хуан Чао от компромисса в Цичжоу, но треснуло что-то в их дружбе. И решили они разделить повстанческую армию, сохранять сотрудничество, но воевать отдельно.

Плохо пошли после этого дела у Ван Сяньчжи, стали верх брать над ним правительственные войска. Послал он для переговоров Шан Цзюньчжана, чтобы в очередной раз выиграть время, но вопреки данным ему гарантиям, схватили Чжан Цзюньчжана каратели и в январе 878 году отрубили  ему в Чанъане голову – на площади на Восточном рынке, где традиционно казни совершались  (Смолин, ч.  I, с. 251).

А после этого потерпел 2 поражения подряд Ван Сяньчжи,  и в марте 878 года то ли погиб в бою, то ли попал в плен и сразу же, на месте был казнен (Смолин, ч.  I, с. 253).

Любит его Г.Я. Смолин, нашел он хорошие слова о нем, такие, что в память врезаются, 1125 лет прошло, а слова сказаны так, как можно о каком-нибудь революционере не из IX, а из XX века сказать:

«Нет, он не был добреньким и «чистеньким». Война – война крестьянская – творилась в крови, в атмосфере множества драм. Первый главный повстанческий предводитель представал и гневным громовержцем, вершителем судеб многих тысяч людей – и своих, из числа повстанцев, и вражьих. Короче, и низок Ван Сяньчжи, и благороден, и притягателен, и страшен. Словом, трагичен.

В оценке Ван Сяньчжи главное не то, что он не успел или не смог и не сумел сделать. Можно и должно, напротив, удивляться как раз тому, насколько много этот, хотя и бывалый, повидавший виды, но в общем-то сравнительно молодой еще человек за какие-то три с половиной года на повстанческом поприще предпринял и свершил.

Заслуга Ван Сяньчжи прежде всего в том, что не кто иной, а именно он, уже снискавший репутацию «известного разбойника», заправского смутьяна, личности «мятежной», первым чутко уловил благоприятный момент, подал призывный сигнал к открытому вооруженному выступлению и высоко поднял стяг восстания. Стать застрельщиком в таком почине – дело сложное и нелегкое. Первым прокладывать путь всегда непросто. Нужно было взбудоражить, всколыхнуть крестьян, этот извечно «наиболее тяжелый на подъем» слой населения, обычно робеющий перед новыми и трудными свершениями. Такую и ряд других задач Ван Сяньчжи и принялся решать. Не зря говорят: «Лиха беда – начало». Тем более, что начало получалось в данном случае содержательным, насыщенным.

Наделенный качествами подлинного народного вожака, которые раскрывались по ходу повстанческих событий и благодаря которым он в конечном счете сумел вместе со своим ближайшим окружением обрести огромное влияние на сотни и тысячи людей, Ван Сяньчжи сумел помочь им вырваться из плена вековечной забитости и покорности и подняться на борьбу со своими угнетателями…

Первым встав во главе сотен и тысяч людей из среды «мятежного» крестьянства, Ван Сяньчжи вместе с ними и ведя их пошел на благое дело борьбы за социальную справедливость, собственной кровью скрепил преданность этому делу, дал – вместе с Хуан Чао – имя могучему повстанческому движению общественных низов и навеки снискал в народе светлую память о себе» ((Смолин, ч. I, сс. 265, 268).

А в это время дела у Хуан Чао шли хотя и не очень хорошо, но все же держался он, и бил карателей, хотя и терпел от них иной раз поражения тоже. К Хуан Чао привел остатки армии Ван Сяньчжи Шан Жан, и признали все повстанцы своим командиром и вождем Хуан Чао. И решили они тогда пойти на нестандартный ход – прорваться из кольца врагов и идти походом на Юг. Так начался Южный поход, который продлится полтора года, даст повстанцам много побед и поражений, даст им на поток и разграбление богатейший торговый город Гуанчжоу, чем  и принесет им всемирную (по тем временам), хотя и недобрую славу.

Исторический центр Китая, территория, откуда началась история китайского народа  – это Северный Китай. А Южный Китай, то, что южнее реки Янцзы, был тогда, в  IX веке, колонизируемой землей, со слабой государственной властью, со множеством неханьских народов, отчаянно защищавших свою самостоятельность от Китайской Империи, с непривычным для северян климатом, с тропической малярией и со множеством других неожиданностей и неприятностей.

Вот какую колоритную картину Южного похода дает Г.Я. Смолин:
«Во время Южного похода «повстанцы «предавали огню» учреждения властей, расправлялись с чиновниками, изымали у городских и сельских богатеев имущество, в том числе деньги, раздавая его местнорй бедноте. Так, в одной из гористых местностей уезда Лоюань восставшие, согласно преданию, выделили тамошней голытьбе огромную сумму монет, и с тех пор в народе за этой местностью закрепилось Люцяньшань (Горы, где были дарованы деньги). В Фучжоу, согласно другому преданию, повстанцы оделили несколькими десятками тысяч монет пребывавшую в нужде семью простолюдина Чи И. Уместно привести тут еще один частный, но по своему тоже примечательный эпизод, зафиксированный в как будто неожиданном для подобных сюжетов источнике – «Трактате о личжи» Цай Сяна (1012 – 1067): как-то несколько повстанцев, чтобы заготовить дрова на топливо, забрели на участок личжи, плодами которой Фуцзянь (наряду с Сычуаном, Гуандуном и Гуанси) славилась на всю страну [личжи – это фруктовое дерево. плоды которого чрезвычайно вкусны, но быстро портятся – прим. М.И.]. Они уже взялись было за топоры, но хозяин. обхватив руками ствол самого толстого – по преданию, трехвекового – дерева и плача навзрыд, принялся умолять пощадить плантацию; иначе, заявлял он сквозь слезы, готов он «принять смерть вместе с деревом». Разбойники сжалились и не стали рубить деревья». Да и в той же «Новой истории Тан», надо думать, не случайно оговаривается, что людей просвещенных «разбойники» миловали и к этому призывала распространенная среди восставших песенка: «Коль превратим ученого в котлету. – предостерегало данное творение повстанческого фольклора, – накличем себе беспременно погибель». В качестве иллюстрации к этой констатации можно привести описанный в том же источнике случай с Хуан Пу, местным светилом учености и литературы, некогда видным чиновником, после ухода в отставку пребывавшим с семьей в своем имении близ уездного города Путянь (в Фуцзяни): с ним, с его домочадцами и достоянием восставшие обошлись милостиво; при этом они следовали прямому указанию Хуан Чао: «Это – обитель ученого мужа, так что гасите факелы и не смейте поджигать». Если кто-либо из подобных Хуан Пу людей оказывался в плену у повстанцев, его выпускали на волю. Здесь в очередной раз зафиксировано общее особо почтительное, зачастую воистину благоговейное отношение к людям книжным или даже просто сведущим в грамоте, столь свойственное средневековым крестьянам, не говоря уже о самом Хуан Чао – недавнем соискателе высшей «ученой степени» цзиньши». (там же, сс. 40-41).

Проходили повстанцы через приморскую провинцию Фуцзянь, где в 875-878 году, одновременно с ними, но независимо от них, без контактов с Ван Сяньчжи и Хуан Чао,  бушевало местное крестьянское восстание во главе с Ван Ином. Восстание это было уже задавлено к моменту, когда шла через Фуцзянь армия Хуан Чао, и разве что партизанившие остатки бойцов Ван Ина могли к ней присоединиться.

Не стала армия Хуан Чао задерживаться в Фуцзяни – нищая была это тогда провинция, а пошла она дальше на юг, к богатому городу Гуанчжоу. После года непрерывных боевых действий повстанцы дошли в июне 879 года до Гуанчжоу и осадили его.

Гуанчжоу (Кантон), сыгравший огромную роль в китайской революции 1920-х годов, на протяжении всей своей истории был морскими воротами Китая, через него осуществлялась торговля Китая со странами Южных Морей, с Ближним Востоком и Средиземноморьем.  В городе жило множество иностранных купцов всех вер и языков – арабы-мусульмане, евреи, христане, персы-зороастрийцы. Богатый торговый город на южной малолюдной окраине страны – что-то вроде Астрахани для России 17-начала 18 веков, той Астрахани которую брали повстанцы Степана Тимофеевича и которая восставала против Петра в 1705 году.

Только богаче, ярче и пышнее Астрахани было Гуанчжоу, и сильнее были здесь классовые противоречия. И сильнее ненавидели этот город крестьяне.

Г.Я. Смолин пишет:
«Старинный город Гуанчжоу был в ту пору административным центром огромного военного наместничества (дудуфу) и области, огромной провинции Линнань, а также генерал-губернаторства Линнаньдун. Он возвышался большим островом в море малолюдного пространства южнокитайских тропиков, где все еще господствовало подсечно-огневое земледелие и прочие допотопные методы производственно-экономической деятельности…
Танский Гуанчжоу являлся едва ли не крупнейшим морским портом, связывавшим Китай с государствами Юго-Восточной Азии, Индостанского субконтинента, островом Шри-Ланка, странами Арабского халифата….На заморской торговле, как на дрожжах, росли богатство и известность Гуанчжоу…

Как ни в каком ином танском городе значительным был среди населения Гуанчжоу удельный вес иноземцев, преимущественно купцов и ростовщиков. Выходцы из стран Индокитая, Индонезийского архипелага, острова Шри-Ланка, Индостана, различных частей халифата селились в специально отведенном для них властями районе в южной части города. Ведущую роль в жизни этого квартала и в торговле с китайцами в Гуанчжоу, скорее всего, играли «люди Западного края» – арабы, персы, сирийцы, иракцы, евреи….

Иностранцы в Гуанчжоу, прежде всего верховодившие среди них арабские, персидские и еврейские купцы, ростовщики и ремесленники наживали немалые богатства и, несмотря на принимавшие порой широкие масштабы и неистовые формы притеснения, вымогательства, гонения и настоящие погромы со стороны центральных и местных властей, или отдельных должностных лиц, всячески стремились удержаться в этом благодатном для них городе и продолжать приумножать свое благосостояние. О гуанчжоуских «варварах» – толстосумах по всему Китаю ходили легенды и предания, как, например, о еврейском купце из Омана, обзаведшемся за баснословную цену изготовленной из черного фарфора вазой с золотой крышкой, внутрь которой была вделана золотая рыбка с рубиновыми глазами, наполненная мускусом высшего качества. У простого люда Срединного государства подобные алчные стяжатели вызывали ненависть и гнев, и не случайно, например, представление о персах как людях богатых и жадных, а потому достойных презрения, стало распространяться в народе как своего рода стереотип…

Не только иностранные негоцианты, ростовщики, хозяева ремесленных мастерских, но и многие китайские купцы и чиновники приумножали в Гуанчжоу свои достояния, набирали силу и влияние, а глава военного наместничества Гуанчжоу, по словам очевидца, «могуществом и достоинством не отличался от Сына Неба», т.е. от императора. Не меньше преуспел на том же поприще и Ху Чжен, возглавлявший линнаньскую администрацию в 826-828 годах. В своей гуанчжоуской резиденции он окружил себя помпезной роскошью, пользовался услугами огромного штата челяди, включая несколько сотен рабов, а в Чанъани обзавелся особняками и пышно обставил их «диковинными изделиями», привезенными из Линнани. Шанс разбогатеть стремились не упустить многие столичные, и не только столичные, должностные лица самых разных рангов и чинов, и они всячески домогались получить назначение на службу в Чаннань, а оттуда, как констатировал официальный документ, мало кто из них возвращался, не набив дотуга мошну. Еще один пример тому – Чжан Моусунь, занимавший в 860-х годах одну из высших административных должностей в Гуанчжоу. Будучи «по натуре алчным и мотоватым» он «без устали предавался стяжательству», и, когда покидал службу в Гуаньчжоу, накопленных им богатств оказалось «невозможно счесть». Для простых же людей Гуанчжоу и его округи преуспевание «своих» ли, китайских чиновников и дельцов или иноземных торговцев и ростовщиков обрачивалось вымогательствами, унижением, разорением.

В Гуанчжоу стекались не только заморские товары, но и поступления от податных сборов с населения самого города, а также его ближайших и отдаленных окрестностей. Горожане, жители области Гуанчжоу и провинции Линнань заносились в подворные реестры и облагались натуральными поборами и трудовыми повинностями. С них взимали налоги шелком и хлопком (сырцом либо пряжей), солью, продукцией рыболовного и охотничьего промыслов, изделиями домашнего ремесла, в отдельных местностях – зерном. Нередко нормы обложения не учитывали низкий уровень хозяйственных возможностей жителей экономически отсталого региона, и тогда крестьянам, чтобы внести подать своевременно и в требуемом объеме, или ликвидировать недоимки, приходилось расплачиваться средствами, вырученными от продажи кого-либо из членов семьи. Такого рода явления были столь частыми, что на них обращалось внимание в императорских рескриптах» (Смолин, ч. II, сс. 50-51,  52-53, 55-56).

В общем, ненавидело Гуанчжоу трудовое ханьское и инородческое крестьянство лютой ненавистью. И когда после трехмесячной осады, в конце сентября, стянув под Гуанчжоу все повстанческие отряды, воевавшие в то время в Южном Китае, взяла армия Хуан Чао город, круто посчитались повстанцы с иноземным купечеством и местным чиновничеством, вырезав их всех под корень и предав город тотальному разграблению.
Вот что Смолин пишет вообще об отношении средневекового крестьянства к городам, и мысль эта не только к повстанцам Ван Сяньчжи и Хуан Чао относится, но и к городофобии гораздо более близких к нам бойцов Панчо Вильи и Эмилиано Сапаты, которые в ходе мексиканской революции хоть и взяли вместе Мехико,  но этот каменный мешок  ненавидели и удерживать его не стали, или к повстанцам Махно, которые, хоть и занимали несколько раз Екатеринослав, но чувствовали себя в нем совершенно чужими:

«Общая социально-историческая подоснова остро неприязненного отношения крестьян к городу – объективно обусловленная противоположность между городом и деревней средневекового общества, воспринятая от предшествующей эпохи и постепенно углублявшаяся с прогрессом экономики и социального строя, в частности, по мере развития урбанизационного процесса вширь и вглубь. Эта противоположность порождала антагонизм сельских тружеников и городских верхов, сочетавшийся с обострявшими его  противоречиями между господствующими группами города и деревни, а также городскими низами и деревенской верхушкой. Вследствие политической «темноты» крестьян их враждебность распространялась на город вообще, на всех горожан независимо от их имущественной и социальной принадлежности, равно как последние тоже питали антипатию к «деревенщине», «мужлу», что, в свою очередь, усугубляло неприязнь крестьян к городу. Такого рода отношение, в конкретных условиях средневекового Китая принимавшее под воздействием некоторых специфических социально-политических и идеологических факторов особую глубину и устойчивость, являлось одной из своеобразных форм осознания крестьянством своей общности.

Чувства и поведение крестьян в отношении города – явление весьма сложное, внутренне противоречивое, не поддающееся однозначному раскрытию. Во многом существенном иные, отличные от сельских, характер и виды хозяйственной деятельности большинства горожан, социальный быт населявших город людей, сам уклад их повседневной жизни, представление, будто у горожан масса возможностей для развлечений и они только и знают, что предаются веселью – все это пробуждало у крестьян умонастроения двоякого рода. С одной стороны, давало о себе знать глубоко укоренившееся в крестьянском сознании пренебрежение к горожанам, ощущение своего превосходства над ними. В восприятии крестьян городские жители – это не более чем потребители и расточители того, что сотворено руками сельского люда, кормятся за его счет, а попросту говоря, сидят на его шее; сами они, словно трутни, не трудятся до изнеможения, производить что бы то ни было поистине насущное не способны и потому – люди неполноценные. Сельское же хозяйство. в представлении крестьян, – основа основ, лишь оно по-настоящему полезно, ибо кормит и одевает всех в Срединном государстве, и заниматься им – единственно достойное дело. Такое убеждение, воспринятое от патриархальных времен, конфуцианство, как известно. взяло себе на вооружение и закрепило в качестве одной из своих доктрин, что нашло выражение в фиксирующей градацию всего населения Поднебесной четырехзвенной формуле, которая людям, связанным с земледелием, отдавала приоритет перед занятыми ремеслом и особенно – торговлей. Другое выражение той же доктрины «земледелие – ствол, торговля и ремесло – ветви». Под длительным воздействием такой доктрины традиционно неприязненный настрой крестьян в отношении городов и горожан лишь усиливался, и запечатлевшие этот настрой крестьянские пословицы и поговорки, другие фольклорные творения представляли собой зачастую не что иное, как переложение соответствующих конфуцианских сентенций.

С другой стороны, многое в городской жизни казалось крестьянам соблазнительным, вызывало у них зависть, влекло к себе. Пусть реальная действительность далеко не совпадала с тем, что крестьянам грезилось. Имущественное и общественное неравенство, ущемленность социального и правового статуса городских низов, нищета «черни», антагонизм между «верхами» и простонародьем, административные механизмы неусыпного надсмотра и скурпулезнейшей регламентации всего и вся, строившиеся на таких же началах всеобъемлющей кругововой ответственности, как и практика баоцзя в деревне,  – это и многое ему подобное сплошь да рядом как бы выпадало из иллюзорного образа городов в обыденных представлениях крестьян. Город и жизнь в нем зачастую виделись им как таящие в себе блага и преимущества, будь то якобы царящий там всеобщий достаток или шансы повысить свой социальный статус, да и возможность разбогатеть, поразвлечься, вволю попировать – то, что притягивало крестьян к себе.

В экономике тогдашнего китайского города довольно ощутимым оставался удельный вес аграрных и полуаграрных занятий, так что крестьяне полагали вполне вероятным найти там применение своим рабочим рукам и трудовым навыкам, а заодно заняться торговлей, и искушение попасть в город, закрепиться в нем и приобщиться к его благам становилось все неодолимей. Однако китайский средневековый город с его системой территориально обособленных, замкнутых структурных ячеек, с его жестким режимом всеохватывающего контроля и надзора обычно оказывался «закрытым» для пришлых, для «чужаков», но тем заманчивей виделся он крестьянам, тем сильнее прельщала их перспектива попасть в город и обосноваться там. Вместе с тем такая «закрытость», недоступность одновременно и раздражала крестьян, чувства зависти и зачарованности в отношении горожан могли перерастать в неприязнь и враждебность к ним.

Главное же, что определяло социально-политическую природу идейно-психологического комплекса крестьянского «антиурбанизма», заключалось в следующемю. В глазах сельского трудового люда города представали как сосредоточение злых начал, которые над ним властвовали. Города, где обитали подвергавшие крестьян вымогательствам и притеснениям чиновники-обиралы и ростовщики-кровопийцы, куда огромной массой стекалась продукция тяжкого труда деревенских жителей, изъятая у них посредством налогов, прочих разнообразных поборов и тяжелых повинностей, обычно воспримался крестьянством как некое прожорливое чудовище, существовавшее за счет соков, которые нещадно высасывались из деревни. Оно считало города главным источником всех бед и злоключений, которые выпали на его долю, и потому питало к ним острую ненависть и неприятие. Именно эта тенденция доминировала в представлениях сельского трудового люда о городах и горожанах, придавая его повстанческим и некоторым другим акциям социального протеста оттенок противостояния деревни городу – противостояния, нередко выливавшегося в насилие, вплоть до террора как разновидности мести» (Смолин, ч. II, сс. 58-60).

Хотя не всегда в отношении крестьянских повстанцев к городам все объясняется с помощью крестьянского «антиурбанизма». Его удавалось преодолевать в тех случаях, если в городах находились значительные трудовые группы, с которыми крестьянским повстанцам удавалось заключить тесный союз. Так обстояло дело, например, в крестьянских войнах в России 17 (но не 18!) века. 17 век видел в России много городских восстаний, большинство из которых были разобщены во времени с крестьянскими движениями, но некоторые все-таки проходили вместе с ними. Роль городов и горожан в крестьянской войне в России в начале 17 века, апогеем являлось восстание И. Болотникова, была настолько велика, что советский историк Д.П. Маковский выдвинул даже концепцию (не встретившую поддержки в советской историографии), что эти события были апогеем классовой борьбы в России до начала 20 века и представляли собой неудавшуюся раннебуржуазную революцию (Д.П. Маковский. Первая крестьянская война в России. Смоленск, 1967). В восстании С. Разина огромную роль сыграли не только казаки, крестьяне и инородцы, но и жители городов Поволжья. Причем в русском аналоге Гуанчжоу, в торговых  воротах  Московского царства на Восток – в Астрахани, восстание Степана Разина поддержали не только ремесленники, мелкие торговцы и городская беднота, но также стрельцы – основная военная сила царского гарнизона. Именно благодаря такой массовой поддержке восстания народная власть в Астрахани продержалась дольше, чем где-либо – полтора года, до поздней осени 1671 года. Уже были раздавлены крестьянские отряды в Поволжье и Центральной России, уже казнили в Москве Степана Тимофеевича, а в Астрахани дела продолжались решаться на казачьем кругу – на общей сходке жителей города.

И именно благодаря массовой поддержке восстания местным городским населением, его низшими и в определенной мере – средними классами,  вольная Астрахань знала периоды красного революционного террора, очень незначительного по размерам тот месяц, когда в городе стояло войско Разина (о чем тут говорить, если не был казнен даже взятый разинцами в плен начальник гарнизона воевода князь Львов!), и более жестокого и беспощадного позднее, когда вольная Астрахань осталась последним обреченным оплотом восстания, но ничего похожего на тотальный погром и разорение, который приписывают армии Хуан Чао в Гуанчжоу, в Астрахани в 1670-1671 годов не было.

В русских городах 17 века сохранялись еще средневековые элементы самоуправления, которые делали возможной самоорганизацию трудовых слоев города в общей борьбе с крестьянами против феодалов. Эти элементы самоорганизации будут сломлены Петром Первым, после чего восстания в городах исчезают в истории России на 200 лет – до революции 1905 года. Китайский город IX века был лишен самоуправления и находился под жестким контролем государственного аппарата, более жестким, чем китайская деревня. Именно поэтому самостоятельные действия городских низов в поддержку крестьянских повстанцев почти отсутствовали и антагонизм крестьян к городу проявлялся в четко выраженной форме. Во всяком случае, такое представление можно составить, читая книгу Смолина. Так что, хотя и появляется постоянное искушение оценивать крестьянскую войну в Китае по аналогии с крестьянскими войнами в России, видеть нужно у них не только сходство, но и различия.

А вот в чем бесспорно сходство восстания Хуан Чао с восстаниями Разина и Пугачева – так это в массовом участии в восстании инородцев, в данном случае – живших на юге Китая неханьских народностей (чжуан, яо, мяо). Эти народности находились на более низком уровне экономического развития, чем ханьцы, классовая дифференциация внутри них зашла не так далеко, эксплуатация их ханьским госпаппаратом объединяла в совместной борьбе рядовых общинников и племенную знать. Постоянные попытки китайского госаппарата натравливать друг на друга ханьцев и инородцев, не сразу, но преодолевались трудящимися разных этносов. Поэтому восстание Хуан Чао замечательно в том числе в качестве примера совместных действий ханьских и инородческих повстанцев.

Восстания на юге Китая начались в ходе Южного похода армии Хуан Чао, но продолжились и после того, как она вернулась на север. Кроме местных жителей, продолжали воевать против Танской империи бойцы Хуан Чао, в силу различных причин отставшие от основной армии. Таким был, например, Лу Цзинжэнь, отставший от армии Хуан Чао из-за болезни. Выздоровев, он возглавил повстанчекскую боьбу на стыке современных провинций Гуандун и Хунань.

Лу Цзинжэнь действовал в союзе с вождями «инородцев» Цай Цзе, Аюем и Ян Шиюанем. «И в голодную годину, когда приходилось с трудом добывать провиант и фураж, и в постоянных столкновениях с карателями действовали Цай Цзе и Аюй совместно с Лу Цзинжэнем, «взаимно опираясь друг на друга»» (Смолин, ч. II, с. 93).
Они смогли продержаться 15 лет после разгрома основных сил восстания. Уже давным-давно было задавлено восстание в Северном Китае, уже погиб крестьянский император Хуан Чао, а мятежные инородцы Южного Китая и союзные им ханьские крестьяне отряда Лу Цзинжэня продолжали свою войну. Лишь осенью 899 года карателям удалось после жестоких боев разгромить инородческие отряды, взять в плен и казнить Цай Цзе и Аюя. После этого все силы карателей были переброшены против областного центра Ляньчжоу, который захватил и удерживал Лу Цзинжэнь. «Осажденные упорно сдерживали натиск противника, Лу Цзинжэнь самолично руководил обороной, показывая своим товарищам пример храбрости и стойкости. Но на исходе третьих суток, под покровом ночи, по распоряжению Ли Цюна были подожжены все ворота городских стен, каратели ворвались в Ляньчжоу и учинили повальный погром; Лу Цзинжэнь, убедившись в бессмысленности дальнейшего сопротивления, покончил с собой» (Смолин, ч. II, с. 94).

Но до этого было еще 20 лет. А пока что, осенью 879 года,  армия Хуан Чао, взяв и разромив Гуачжоу, и пробыв там месяц, приняла дерзкое решение идти на север, захватить столицы и свергнуть власть императора. Политические причины этого решения очевидны. Сверх того, крестьян Северного Китая, составлявших основную массу бойцов Хуан Чао, свирепствовавшая на юге тропическая малярия губила страшнее, чем танские мечи и копья, юг они не воспринимали как свою землю, и мечтали вернуться на родину – вернуться победителями.

Восстание вступило в период своего апогея, в период прямой и непосредственной борьбы за власть ставшей грозной силой повстанческой армии с правительственными силами и местными губернаторами.

Уже в 876 году Ван Сяньчжи предпринимал неудачную попытку смелым налетом захватить Восточную столицу Империи – Лоян, но то, что было невозможно тогда, казалось возможным сейчас, когда повстанческая армия приобрела уже огромный военный опыт и насчитывала в своих рядах сотни тысяч бойцов.

Реально Китай вступил в период полураспада. Танская династия теряла контроль за ситуацией, и за власть боролись теперь не только Таны против повстанцев, но и куча местных генерал-губернаторов, которые нередко вели свою игру, держась автономно от императора, лавируя иной раз между ним и повстанцами и будучи готовы вступать во временный союз хоть с самим чертом, если он позволит удержать и упрочить власть на контролируемой генерал-губернатором территории.

Подобная слабость правительственных сил, их разложение на множество противоборствующих фракций стали одной из главных причин того,  почему смелый план Хуан Чао, Шан Жана и их сподвижников удался – и они смогли смелым налетом захватить в конце 880 года Восточную столицу – Лоян, а 8 января 881 года войти в главную, Западную столицу – Чанъань. Но именно это объясняет и эфемерность этой замечательной победы. Чтобы захватить власть в стране, теперь недостаточно было захватить ее в столицах, требовалось вырывать ее в каждой области, в каждой провинции, у каждого генерал-губернатора. А на это у повстанцев уже не хватило то ли сил, то ли умения.

После продолжавшегося больше года Северного похода и упорных боев, в которых победы перемежались с поражениями, в середине декабря 880 года повстанцы подошли ко второй столице Империи – к Лояну. Наместник императора в Лояне, Лю Юньчжан, вопреки противодействию ряда представителей чиновничьей верхушки. принял решение сдать город повстанцам. И двигали Лю Юньчжаном не только понимание того, что удержать город невозможно, но, как это ни невероятно, и идейные соображения.

Лю Юньчжан, представитель сановной фамилии, ученый и литератор, был императорским наместником в Восточной столице (Лояне) и в самом конце 880г. по идейным соображениям перешел на сторону восстания, сдав повстанцам город, чем, по мнению официальной императорской историографии, «навлек на себя позор …и проклятие рода». А намного раньше он написал «Послание с нелицеприятными увещаниями государю», где подробно описал «Девять прорех» и «Восемь злосчастий» современного ему Китая.

«Ужель Величество не ведает, что у отечества есть девять прорех? Круглый год идет вербовка в солдаты – это первая прореха. Вторая прореха – буйствуют и вздымаются инородцы. Власть предержащие роскошествуют сверх всякой меры – это третья прореха. Крупные военачальники не считают нужным представляться императору – такова четвертая прореха. Пятая прореха – непомерно широкое строительство буддистских святилищ  [сравни строительство православных храмов в современной России – прим. М.И.] Общераспространенное мздоимство – шестая прореха. Жестокосердие высокопоставленных должностных лиц – седьмая прореха. Несправедливое обложение податями и повинностями – такова восьмая прореха. Людей, что находятся на содержании. становится все больше, а людей, которые платят налоги – меньше, и это девятая прореха…

Ужель не ведает Ваше величество о восьми злосчастиях,  что есть ныне у всего простого народа Поднебесной? Первое злосчастие – это  нещадное притеснение чиновничеством. Второе из злосчастий – выплата по долгам частным лицам. Обилие налогов – третье злосчастие. Четвертое среди злосчастий – притеснения со стороны чиновничества на местах. А пятое злосчастие – расплачиваться по налогам и повинностям за беглых. Не добиваются справедливости облыжно обвиненные, зато свершившие низкое остаются безнаказанными – таково шестое из злосчастий. Седьмое злосчастие – в стужу нет одеяния, в годину недорода нет еды. При недугах нет возможности лечиться, а в случае смерти нет возможности похоронить – вот восьмое злосчастие.

На дорогах Поднебесной простые люди вопиют от невзгод, укрываются в гористых и заболоченных местах» (Смолин, ч. I, с.40-42).

Несколько архаичный язык, отдельные несовпадения – типа расплачиваться по налогам и повинностям за беглых (в Китае действовала круговая порука общины за уплату налогов), а так можно печатать на любом левацком сайте для обличения пороков современной России, например. Тем более император в России  уже есть….

Неожиданное поведение Лю Юньчжана, высокопоставленного чиновника, перешедшего на сторону крестьянского восстания,  связано со спецификой традиционной китайской идеологии и традиционной китайской интеллигенции.

Согласно официальной доктрине старого Китая, крестьяне считались не быдлом,  о которое благородные могут вытирать ноги, а главным сословием нации, корнем, из которого произрастают все другие общественные группы. В реальности права и интересы крестьян попирались на каждом шагу, но идеологическая фикция не была только идеологической фикцией – она давала крестьянам моральную санкцию на восстание в случае нарушения их прав и интересов. Свех того, подобная доктрина всерьез воспринималась частью китайской интеллигенции, подходившей к своей общественной функции – выработке и распространению общественной идеологии – серьезно. Из числа такой интеллигенции выходили печальники народного горя, обличители пороков правящего класса, а иной раз – хорошие идеологи и руководители крестьянских восстаний и войн, от даосского учителя Чжан Цзяо, создавшего мощную подпольную организацию, поднявшую народ на восстание в 184г. н.э (Восстание желтых повязок) до Хун Сюцюаня, возглавившего восстание тайпинов уже в середине 19 века. Такими интеллигентами-народолюбцами были в одной из своих доповстанческих ипостасей и сами Ван Сяньчжи и Хуан Чао.

Идеология, признающая равенство людей хотя бы в теории и признающая права за народными массами, способна иногда обращаться против правящего класса,  который хотел бы, чтобы это равенство осталось только в теории. То ли дело идеология, признающая вечность и естественность неравенства людей – такая идеология, как индуистская кастовая система. Другой вопрос, что сторонник исторического материализма не может объяснять массовость и регулярность крестьянских войн в старом Китае и отсутствие таковых в старой Индии особенностями традиционной китайской и индийской идеологий. Ему, наоборот,  надо еще объяснить, как соответствующие идеологии были порождены особенностями китайской и индийской социально-экономической системы…

Лю Юньчжан был отнюдь не единственным интеллигентом из правящего класса, перешедшим на сторону восстания. Во время Северного похода к армии Хуан Чао по идейным соображениям примкнул крупный китайский поэт IX века Пи Жисю, сочинявший прежде социально-критические афоризмы в стиле «Раньше чиновников ставили ловить разбойников, а сейчас чиновников ставят самих разбойничать». После взятия повстанцами Чанъани Пи Жисю был назначен руководителем Палаты ученых. По поводу дальнейшей его судьбы источники расходятся. Согласно одной из версий, Пи Жисю разочаровался в восстании и был казнен повстанцами как предатель; согласно другой, после поражения восстания и гибели Хуан Чао он прожил еще 20 лет в провинции; Смолин, на основе анализа источников считает самой вероятной третью версию, согласно которой Пи Жисю сохранил верность восстанию до конца и погиб в боях с карателями в 883 или в 884 годах… (Смолин, ч. II,  с. 175).

Взяв Лоян, повстанцы учли уроки погрома в Гуанчжоу, и не стали предавать город разгрому. Массового террора не было, сохранялись порядок и спокойствие. Дорога на Чанъань, где пребывал императорский двор, была открыта.

В ночь с 7 на 8 января император Ли Сюань вместе со своим ближайшим окружением бежал из Чанъани в Южную Столицу – Чэнду, находившуюся на территории нынешней провинции Сычуань. А 8 января в Чанъань без боя вошла армия Хуан Чао. Это была высшая точка восстания и дочитывая до этого места, ты знаешь уже, что дальше все пойдет под откос, что они обречены, что не построят они царство Великого Равенства, хотя и провозгласят его вскоре; что погибнут в боях, покончат с собой, будут казнены честные и верные,  станут мерзавцами, предателями и убийцами своих вчерашних товарищей другие, но это будет потом, а пока что все они вместе, не зная еще будущего, въезжают в Чанъань, Хуан Чао перебрасывается шутками с Чжу Вэнем, на него, на Хуан Чао, восторженными глазами смотрит его родной племянник, совсем еще юный Хуан Хао, который будет воевать еще 20 лет, воевать и тогда,  когда все другие погибнут или предадут, внимательно смотрит по сторонам и единственный не выражает радости происходящим – у него не праздник. у него работа – командир охраны Хуан Чао, другой его племянник, Линь Янь, который через три с половиной года отрубит Хуан Чао по его приказу голову;  Мэн  Кай, честный и талантливый командир, который погибнет через два года ь от меча карателей,  разговаривает о неотложных делах с Чжан Цюаньи, которому предстоит еще много десятилетий жизни противоречивой и неоднозначной… Пока что все они – вместе, все они – победители. А с ними – сотни тысяч китайских мужиков. Кончился гнет, кончилось унижение и бесправие, пришло время Великого Равенства. Ни одна чиновная морда не будет драть с нас налоги, в каждом доме будет тепло зимой и еда круглый год.

На радостях от победы восставшие не организовали преследование, захват и уничтожение императорского двора, что можно было сделать легко и быстро, если делать это сразу. Они думали, что победа уже обеспечена , и политическая роль Танской династии закончена. Это была крупнейшая ошибка восставших – как крупнейшей ошибкой Парижской Коммуны был  отказ от захвата Версаля сразу же после победы восстания в Париже. Урок  на будущее – врага нужно добивать, пока он слаб. Оправившись от слабости, он никогда не простит вам своего унижения и будет мстить за него беспощадно.

После взятия Чанъани, восставшие учинили там «большой разор», как называют эту процедуру официальные историки. Проще говоря, они провели компанию революционного террора, казнив оставшихся в городе крупных чиновников свергнутого режима (поскольку все происходило стремительно, с императором бежало лишь небольшое количество лиц). В городе остался даже зять императора, Юй Цун, не сумевший уехать с двором из-за болезни. Повстанцы предложили ему перейти на их сторону, а когда он отказался – казнили (Смолин, ч. II,  с. 170). Как пишет один из источников: «В особенности ненавидели разбойники чиновников – всякого пойманного чиновника убивали» (Смолин, ч. II,  с. 132). Что ж, хорошо, значит, залили чиновники народу сала за шкиру, что вызывали к себе такое отношение.

Хотя на самом деле отношение как повстанческих командиров, так и рядовых повстанцев к чиновникам и деятелям старого режима было гораздо более дифференцированным. Нередко их пытались убедить перейти на свою сторону, и не один раз это удавалось. Если не удавалось, это тоже не всегда влекло для чиновника смертельные последствия. Мы уже приводили пример, как рядовой повстанец,  бывший раб,  Дуань Чжан пытался переубедить брата своего бывшего хозяиина, поэта Сыкунь Ту, перейти на сторону народа, а когда это не получилось, с миром отпустил его из Чанъани.

Другой вопрос, что даже заявившие о поддержке восстания чиновники старого режима в большинстве случаев (хотя и не всегда!) делали это сугубо из шкурных соображений и предавали при первом удобном случае. Но даже те из них, кто переходил на сторону победившего народа искренне, нес с собой в повстанческий лагерь сотни вошедших в стеротип поведения старорежимных навыков, которые  распространялись в среде повстанцев, в первую очередь – в среде повстанческой верхушки. Это было началом процесса феодального перерождения, процесса, рокового для любого победоносного крестьянского восстания…

Вот что пишет Смолин о повстанческом терроре:

«…едва ли не каждый эпизод расправы восставших с теми или иными отдельными лицами либо большими или небольшими группами из числа «верхов» и иже с ними мог в тогдашнем и последующем историописании предаваться широкой гласности, многократно напоминаться, склоняться на все лады. Преследуемая при этом цель очевидна: очернить повстанцев, а больше всего их вожаков, и тем самым дискредитировать «бунты» против «верхов», сами побуждения к подобным деяниям как неправедные. Но жертвы от рук повстанцев не идут по численности в сравнение с погибшими или как-то пострадавшими в результате карательных операций властей, когда «бунт» – и крупный, и небольшой – оказывался затопленным в крови. На этом фоне меркнут расправы, учинявшиеся восставшими, бледнеет суровость их предводителей» (Смолин, ч. II, с. 229).

И еще большая цитата из Смолина. Очень уж редко от современных историков умные мысли услышишь по такому болезненному для правящих классов вопросу:

«Спору нет, «заваренная» Ван Сяньчжи «великая смута» не была бескровной. И ее участники, в том числе застрельщики и вожаки, вовсе не были белокрылыми ангелами. Насилие оказывалось неизбежным и на сей раз. Можно всякое его проявление, тем более сколько-нибудь значительное по размаху и особенно – со смертельными развязками, не принимать и не оправдывать, твердо памятуя, что каждая безвременная, не волею природы оборвавшаяся жизнь – отнюдь не аргумент в пользу подтверждения «закономерности» таких событий, как войны и восстания. В широком плане чья бы то ни было преждевременная смерть, вызванная насильственным путем – трагическая мета на стезе эволюции рода людского с его исконным и доныне непреодоленным несовершенством. Но в таком разе и подавно нельзя не видеть, а тем паче уходить от рассмотрения подоплеки и мотивов всех и каждого из актов насилия и жестокостей как явления, обычного для крестьянских войн и восстаний.

Сколько-нибудь полные и объективные суждения на сей счет возможны лишь с уяснением проблемы насилия в его применениии и другим, противоположным повстанческому лагерем. Данная констатация – не в оправдание террора и репрессий со стороны восставших, а чтобы еще раз напомнить: негоже придерживаться «черно-белого» видения истории. И дело прежде всего и больше всего не в том, что в обстановке любой войны по самой сути и логике этого явления ни одна из сторон никак не могла обойтись без использования насилия в тех или иных масштабах и формах. Причем войны крестьянские – не просто не исключение из правил. Как свидетельствует опыт средневековья и нового времени, они, подобно всякой войне, представляют собой явления жестокие, кровопролитные, в особенности столь длительные, как «великая смута» 874-901 годов в Китае. Поэтому не без основания значатся крестьянские войны среди самых трагических и горестных вех в истории стран, прошлое которых такие явления знало. Подоснова же этого кроется как раз в образе действий правящего класса, в его политике, сознании, психологии. Насилие со стороны «низов» рождалось как следствие насилия с противоположной стороны.

И крестьянские войны, и восстания чаще всего вспыхивали потому и тогда, почему и когда сельскому люду терпеть гнет и лихоимство, исходившее от сильных мира сего, становилось совсем невмоготу. Само по себе рядовое население деревень в массе своей сплошь да рядом могло более или менее легко объединиться на борьбу не ради чего-то возвышенного, равно и не просто из сострадания или любви друг к другу, а из ненависти к кому-то либо к чему-то третьему.

Ненависть и порожденная ею жестокость «малых людей» более естественны, чем такое же чувство и поведение власть и богатство имущих, а тем паче – политиков. И объяснение этому – не только в животном, зоологическом начале человека. Сам строй жизни, царящие при нем несправедливость, неравенство, притеснения. гнет, приниженность трудового люда – все это и вызывало к жизни со стороны этого последнего те или иные проявления насилия. Действительно, трудно оставаться нежестоким в социальной системе, где миллионы людей всю жизнь, день за днем, от поколения к поколению проводят в нужде, унижениях, каторжном труде, а сотни и тысячи – в роскоши, приволье и праздности, и это не только обосновывается и оправдывается законом, но и воспевается средствами изящной словесности. Речь идет о веками накапливавшейся и усиливавшейся в крестьянстве социальной ненависти – чувстве заразительном и по «вертикали» поколений, и по «горизонтали» современников. Речь идет об охватывавшем «малых людей» желании – зачастую перераставшем в жажду – за причиненные им самим и их отцам, дедам и прадедам страдания  отомстить всем обидчикам.
В то же время нет надобности и упрощать картину. Да, масштабы и острота проявлений насилия, а с ними – и «цена» разразившейся в Китае конца IX – начала X веков «великой смуты», как и подобных явлений в более ранней или последующей истории Срединного государства или других стран, без сомнения, зависели от господствующего класса, от правительственного лагеря, но, столь же бесспорно, не в абсолютных пределах. Возлагать ответственность за высокую «цену» крестьянской войны всецело на него, на этот лагерь было бы неверно. Как было бы неверно представлять, будто столь часто звучащие со страниц источников обвинения по адресу восставших в учиненных ими разграблениях, расправах – вплоть до самосуда, в прочих разбойных деяниях все и всегда безосновательны и строятся на одной лишь пристрастности авторов и составителей таких источников к восставшим «малым людям». Что до предвзятости этих авторов и составителей, то отрицать ее нелепо, а обнаруживает она себя в их творениях, помимо всего прочего, постоянными умолчаниями о численности жертв насилия со стороны враждебного восставшим стана, если, правда, речь не идет о повстанческих вожаках того или иного уровня – начиная с главных верховодов и кончая командирами боевых соединений или. наконец, отдельных ратных дружин: о таких успехах и заслугах карателей те же источники непременно уведомляют. Главный же «вклад» в высокую «цену» бушевавшей тогда в стране «великой смуты» – гибель от рук карателей многих тысяч рядовых повстанцев, а также мирного населения, включая стариков, женщин и детей, источники, как правило, обходят молчанием, норовя тем самым «навести тень» на реалии, смысл которых всерьез едва ли оспорим: на повседневные массовые жестокости, притеснения и унижения со стороны «верхов» народ отвечал – да, кровавыми – вооруженными акциями крупного или небольшого масштаба, которые, однако, и подавлялись ничуть не менее кроваво» (Смолин, ч. I, сс. 260-262).

15 января 881 года Хуан Чао был провозглашен императором и основателем династии Великая Ци – в приблизительном русском переводе, Великое Равенство. Начался период повстанческого правления – и стремительного феодального перерождения восстания.

Китайские источники не указывают на социально-экономические преобразования, которые были проведены повстанцами за те два с небольшим года, когда они удерживали тогдашнюю столицу Китая. Смолин с некоторыми логическими основаниями указывает, что если в источниках и нет таких указаний, то это не означает, что преобразований не было. Их не могло не быть.

В то же время, если бы повстанцы переворошили всю экономическую структуру Китая и пытались бы создать принципиально новые порядки, это не могло бы не отразиться в источниках, как бы ни старались они замолчать способность народных масс к самостоятельному историческому творчеству. Поэтому есть такое малоприятное ощущение, что преоборазования повстанцев свелись к вырезанию немалой части прежнего правящего класса, к раздаче конфискованного у него имущества беднякам и к снижению налогов, а возможно, к их временной отмене (пока повстанческая армия и формирующийся повстанческий государственный аппарат могли кормиться за счет конфискованного имущества врагов революции). Все это было замечательно, только не в малейшей мере не создавало нового общества и обречено было бы, если повстанческая власть продержалась сколь-либо долго, переродиться в прежнюю феодальную систему с обновленным составом правящего класса (как это произошло с повстанцами, приведшими к власти династии Хань И Мин, или как это произойдет с продержавшимися 14 лет тайпинами или в соседнем Вьетнаме с удерживавшими власть в стране 20 лет в конце 18 века крестьянским повстанцами – тэйшонами).

Новый государственный аппарат, который начал формировать Хуан Чао, представлял собой амальгаму из повстанческих командиров и волей или неволей перешедших на сторону победоносного восстания представителей правящего класса. Согласно декрету Хуан Чао со службы увольнялись все высшие чиновники, начиная с третьего класса и выше. Чиновники с четвертогот класса и ниже сохраняли свои должности.  Но сам Хуан Чао нередко нарушал этот декрет, допуская оставление на госслужбе чиновников высших классов (Смолин, ч. II,  с. 180).

Первым министром новой династии стал, как и следовало ожидать, ближайший помощник Хуан Чао Шан Жан. Зато следующими по рангу министрами оказались перебежчики из числа танских сановников, большая часть которых (хотя и не все) предадут Хуан Чао при первой возможности. При всем при том в верха госапппарата оказался открыт путь талантливым выходцам из народа. Так, государственным контролером и министром транспорта был назначен повстанец Чжан Цюаньи,  крестьянин-бедняк, пошедший за Хуан Чао еще в начале восстания. В этом новом своем качестве он покажет такие блестящие административные таланты, что когда через три с половиной года, после поражения восстания, капитулирует перед правительственными силами, танская династия предпочтет не казнить его и даже не направить  пахать землю в родную деревню, а использовать на высших административных должностях. Он проживет до 926 года. занимая министерские должности у разных сменявших  друг друга династий, которые придут после после краха Тан – ее добьет в 907 году другой бывший повстанец и главный предатель, Чжу Вэнь.

Провозгласив себя императором, Хуан Чао принялся рассылать эмиссаров к разным генерал-губернаторам, цзедуши с требованием, чтобы они признали его в таковом качестве. На некоторое время власть Хуан Чао признали до 40% цзедуши. Но было это крайне хрупко и ненадежно, и захват двух столиц не означал захвата повстанцами власти в стране. Даже на пике повстанческая армия контролировала лишь 20 из 400 областей и округов страны –территорию вокруг двух столиц. Цзедуши же, даже признав на несколько дней, недель или месяцев власть Великой Ци, при первом изменении политической конъюнктуры рубили головы эмиссарам Хуан Чао, с которыми еще вчера дружески пили чай и вели милые беседы, и переходили на сторону Танов. Хотя было и несколько исключений – к таковым относились цзедуши, по каким-то своим причинам ненавидевшие династию Тан еще больше, чем даже стихию крестьянского бунта.

Тактика Хуан Чао, пытавшегося перетянуть на свою сторону цзедуши, была, на наш взгляд (Смолин обходит вопрос о тенденциях к феодальному перерождению восстания молчанием – любит он своих героев!), очевидным образом свидетельством феодального перерождения восстания. Не к цзедуши надо было посылать эмиссаров, а к крестьянам разных провинций, чтобы бунтовали эти эмиссары народ и поднимали его на восстание против цзедуши. Такое, впрочем, тоже было, но приоритетом была избрана другая тактика – и поспособствовали государственнические иллюзии повстанцев краху их движения.

И стремительное переметывание командиров восстания, начиная с 882 году на сторону карателей, явилось свидетельством этого же самого перерождения. Почувствовали вкус власти Чжу Вэнь и подобные ему, привыкли они спать на мягких перинах и сладко есть, а больше того – привыкли к опьяняющему чувству упоения властью над другими людьми, и не хотелось им больше от этого всего отказываться, и танские сановники и военные командиры стали им ближе и роднее братьев своих мужиков.

А война меж тем, затихшая до конца марта 881 года, пока оклемывалась династия Тан в Чэнду и собирала силы, война меж тем возобновилась. В апреле потерпели поражение отряды Шан Жана в боях с цзедуши Фансяни Чжан Тяном, и воодушевило это врагов восстания, увидевших, что повстанцы – не непобедимы, и пошли враги восстания на Чанъань, и сдал Чанъань Хуан Чао 6 мая 881 года.

И устроили победившие силы контрреволюции в Чанъани такой погром и разорение, что куда уж до них повстанцам! И повылазили из всех дыр затихшие было силы старого мира, и террор они чинили против всех, кто в городе сочувствовал восстанию и не сумел уйти с Хуан Чао. А солдаты победителей грабили все и всех и упивались мародерством.

А между тем Хуан Чао с армией своей стоял неподалеку от Чанъани и ждал нужного часа. А когда решил он, что пришло время, то ударил через 5 дней всего на Чанъань, и разгромил упивавшуюся мародерством белогвардейскую сволочь. Вдрызг разгромил и взял снова город.

И последовала тогда новая волна красного террора против врагов революции, против тех,  кто повылезал из щелей за эти 5 дней. И если в январе казнили повстанцы несколько тысяч врагов, то сейчас казнили их 80 тысяч, как говорят источники, повстанцам, впрочем, неблагоприятные.

Но не решил этот красный террор никаких проблем. Огромная повстанческая армия, в которой насчитывалось до миллиона человек. сгрудилась на относительно небольшом куске китайской территории вокруг двух столиц. Перекрыты были три стороны света врагами, свободная связь с остальной территорией Китая держалась только через юго-восток.

Потеряла повстанческая армия маневренность. а с ней и свою жизненную силу, способность громить врага внезапными налетами и возрождаться, как феникс из пепла, даже после самых тяжелых поражений. Не умели крестьянские бунтари, мастера войны маневренной, вести войны позиционную, не умели брать и удерживать города. Это не только к Хуан Чао относится. Махновцы, которым не было равных  в маневренной войне, после того как под Перегоновкой разгромили вдрызг в конце лета 19 года белых и захватили огромную часть Юго-Восточной Украины, выдавливались затем оттуда белыми в регулярной войне – причем белыми, которые как раз в это время, в октябре 19 года, были разгромлены Красной Армией и отступали перед нею. Сдали побежденным уже Красной Армией белым махновцы, после долгих боев, Екатеринослав, так как не умели махновцы, ни брать города правильной осадой, ни защищать их от правильной осады. И разбиты махновцы  были бы  Слащевым в правильной позиционной войне окончательно, да пришлось тут Слащеву срочно передислоцироваться и защищать Крым от Красной Армии, а махновцы, освобожденные от заботы об удержании доставшихся красным городов,  вернулись в свою стихию – к маневренной партизанской войне они вернулись….

Но это еще через тысячу лет будет, а пока что сражаются бойцы Хуан Чао с напирающей со всех сторон контрой. А Таны, патриоты эти китайские, призвали на подмогу иностранных интервентов – наемников, тюрок-шато они призвали, которых народ за черную одежду да свирепость прозвал «черными воронами», а вождя ихнего, Ли Кэюна, Одноглазым Драконом. И не будь иностранных наемников с их конницей, не смогли бы только китайской силой одолеть Таны восстание.

А так напирает со всех сторон контра, и приходят уже в иные головы черные мысли об измене. И 1 ноября 882г., потерпев ряд поражений, решается на измену командир повстанческий Чжу Вэнь, приказав отрубить головы верным делу революции комиссару (если языком 20 века говорить) Янь Ши и командиру Ма Гуну. А был Чжу Вэнь  то ли крестьянином, то ли примаком – нахлебником у какого-то шэньши, и примкнул он к восстанию в 877г., когда было ему 25 лет, и храбро сражался, и проделал за 5 лет путь от рядового повстанца до крупного командира.   И стали теперь бойцы Чжу Вяня идти против братий своих, против тех, с кем вчера из одного котла рис ели и кто им в боях спину прикрывал, а Чжу Вэнь, этот Иуда из Иуд, лютовал, как и все перебежчики, против товарищей своих вчерашних с особой ненавистью – выслуживался, сука, – и еще как выслужился! (Смолин, ч. II, с. 262).

Путь Чжу Вяня захотел было повторить повстанческий командир Ли Тян, но этого разоблачили вовремя, и отрубил ему голову брат Хуан Чао, Хуан Сые (Смолин, ч. II,  сс. 263-264). Но всех не перерубишь –  и последовала измена за изменой. Голод царил в блокированной почти со всех сторон Чанъани, прокормить огромную армию на ограниченной территории – нелегкая задача. спекуляция расцветала пышным цветом, случаи людоедства появились. (Смолин, ч. II,  с. 243).

А между тем в Сычуани, где после переезда туда танского двора чудовищно возрос уровень налогов и от произвола столичных держиморд народ местный, ханьские и инородчекские крестьяне, взыли волком, поднял крестьян на восстание в 882 году Цянь Нэн, родоплеменной староста народа гэлао, занимавший некоторое время мелкую должность в административном аппарате, а затем возглавивший крестьянское восстание. Не было у Цянь Нэна и его сподвижников координации действий с Хуан Чао и Чанъанью, древние то были времена, даже интернета – и того еще не придумали. До поздней осени 882г.  вели свою войну повстанцы Сычуани, но  в декабре разбили их, и отрубили Цянь Нэну голову. И хотя последние отряды держались в Сычуани до мая 883 года, но после разгрома повстанцев Цянь Нэна смогли Таны перебросить все главные военные силы против Хуан Чао (Смолин, ч. II,  сс. 248 -253).

И решил Хуан Чао 20 мая 883г. уводить свою еще огромную, 150-тысячную армию из Чанъани и прорываться с нею в родные места. Надеялся ли он потом вернуться или понял уже, что проиграно восстание и остается лишь встретить мужественно свой удел, так, чтобы песни потом пели и легенды рассказывали, и путь наш повторяли, пока не дойдут по нему  вместо нас до цели – кто же теперь это  знает?

Ушли повстанцы из Чанъани и осадили город Хэнчжоу. 300 дней они осаждали его, но взять так и не смогли. И подтягивались к Хэнчжоу со всех сторон правительственные войска, черные вороны Одноглазого Дракона Лю Кэюна, войска предателя Чжу Вэня и много еще других. И проиграли им бой повстанцы и ушли в апреле 884 года от Хэнчжоу.

Дальше снова были бои, уже последние, и отчаянно дрались повстанцы, и клали свои головы. и 5 июня 874 года проиграли свой последний большой бой у переправы Ванманьду. После этого оставалось с Хуан Чао не больше тысячи бойцов – и не было среди них больше Шан Жана.

О судьбе Шан Жана есть две версии. По одной из них, капитулировал он после битвы при Ванманьду перед карателями и даже послан был ими ловить Хуан Чао. По другой, не было ничего подобного, погиб он в бою честной смертью. Факт тот, что не фигурирует он в дальнейших событиях после июля 884 года нигде, тогда как биографии всех заметных предателей и перебежчиков изложены в китайских источниках весьма подробно.

Тысяча бойцов оставалось с Хуан Чао, отбивался он еще месяц после битвы при Ванманьду от карателей, в Долине волков и тигров шли бои. Но понятно было ему, что война  проиграна.

Тогда призвал Хуан Чао племянника своего – и начальника личной охраны, Линь Яня. От разговора их, от последних слов, сказанных Хуан Чао в его жизни, остался лишь краткий экстракт в китайских официальных источниках:

«Норовил я изничтожить по всей стране чиновников-лихоимцев, удалить нечисть при императорском дворе. По свершении этих деяний я не ретировался и то была, конечно же, ошибка. Если вы мою голову вручите в качестве подарка Сыну Неба, то сможете достигнуть состоятельности и высокого положения. Не допускайте только, чтобы выгоду из моей смерти извлекли люди подлые» (Смолин, ч. II, с. 285).

Нет здесь раскаяния. Есть гордость побежденного, но не сломившегося, жалеющего  о том, что не хватило сил довести затеянное дело до конца. «…как бы там ни было, но оказавшись в ситуации не просто трагической, а и впрямь безысходной, Хуан Чао не воздел руки, не взмолил о пощаде, не капитулировал перед врагом. Словом, поступил достойно подлинного вожака народного повстанческого движения» (там же, с. 287).

«Выслушав адресованное ему предсмертное обращение Хуан Чао, Линь Янь не смог, однако, отсечь тому голову – рука никак не поднималась на своего верховного предводителя, да еще к тому же собственного дядю. И тогда Хуан Чао вознамерился сам себя обезглавить, но успев лишь начать перерезать себе горло, начал биться в корчах и судорогах. Только теперь племянник решился лишить дядю головы. Снес он головы также старшему брату Хуан Чао – Цуню, младшим – Сые, Кую, Циню, Биню, Ваньтуну и Сыхоу. Погибли от его рук и жена, а также и дети Хуан Чао. Все отрубленные головы были уложены в ящики и вместе с письменным уведомлением отосланы в адрес [командира карателей] Ши Пу. Однако тамошние военачальники сочли за лучшее лишить жизни и самого Линь Яня, а его голову присовокупить к остальным, уже упакованным. По получении столь же необычного, сколь и лестного «презента» унинский генерал-губернатор сопроводил его соответствующей реляцией и переадресовал в Чэнду, императорскому двору. 18 августа нарочные от Ши Пу доставили сей «презент» в Южную столицу и преподнесли самому императору Ли Сюаню» (там же, сс. 288-289).

А народ не верил, что погиб наш государь-батюшка, мужицкий наш император. Переоделся он буддистским монахом, ушел из кольца смерти в Долине волков и тигров, удалился  в отдаленный монастрырь и ждет своего часа. И даже сам Чжан Цюаньи, в это лето 884 года сдавшийся врагу и достигший степеней весьма известных, как люди говорят, видел его в толпе монахов – и посмотрел на него наш надежа-государь своим пронзительным взглядом, от которого враги трепетали – мол, не будешь, о народе заботиться, я снова приду…

А когда прошли столетия, и стало понятно, что не дождаться уж нам нашего соколика, имя его продолжало звучать призывом к восстанию. Один из героев знаменитого романа «Речные заводи», где повествуется о крестьянском бунте в начале 12 века, желая призвать мужиков к восстанию, пишет на стене трактира два слова «ХУАН ЧАО». А уже в 19 веке, ровно через тысячу лет лидер антицинского восстания китайских мусульман из провинции Юннань (в IX веке ее еще и не было, этой провинции) Ду Вэньею (1828-1872) в своем манифесте заявил о себе как о продолжателе дела Хуан Чао и обещал довести его борьбу до победы (Смолин, ч. I,  c.202). И если для Чан Кайши имя Хуан Чао, как и имена других вождей крестьянских восстаний в Китае, было «символом беззастенчивого своекорыстия, неистового разбоя, зверской жестокости и гнусного коварства» (Смолин, ч. I, с.199), то по-другому воспринимали это имя борцы за освобождение угнетенных классов, так же воспринимали, как в России имена Степана Тимофеевича да Емельяна Ивановича.

Но потом все это будет, потом. А пока еще 15 лет будут воевать на юге храбрый боец армии Хуан Чао Ли Цзюньчжен, отставший в 879 году от главной повстанческой армии, сваленный малярией,  да союзники его из туземных народов. И там же, на юге 17 лет будет сражаться племянник Хуан Чао Хуан Хао с отрядом в 7 тысяч «не обузданных молодцев» (рано, мол, радуетесь! Не обуздали вы нас!). В 901 году сможет он захватить даже город Люян, но карательные войска перебросят туда значительные силы, отряд Хуан Хао будет разбит, а сам он либо погибнет в бою, либо сумеет все же уйти… (Смолин, ч. II, с. 305).

И чем е кончилась война, какой был ее сухой остаток, после всей пролитой крови, после всего энтузиазма и героизма? Были ли жертвы повстанцев напрасны?

Восстание Хуан Чао нанесло смертельный удар Танской Империи, от которого она так и не оправилась. Двор вернулся из Чэнду в Чанъань лишь в марте 885 года, но реальная власть в стране перешла цзедуши, и прочим военным командирам. Чжу Вянь, этот архипередатель, в 904 году уничтожил сына Ли Сюаня Ли Е, а в июне 907 года сына этого последнего, 16-летнего императора Ли Чжу, и провозгласил себя основателем династии Поздняя Лян. В середине 912 года он был убит собственным родным сыном, этого последнего через год убьет родной брат. который. однако же, в 923 г. будет вынужден отдать власть сыну хана «черных воронов»,  Одноглазого Дракона Ли Кэюна. На этом династия, основанная Чжу Вэнем, и закончится (Смолин, ч. II, сс. 320, 359).

Множество других повстанческих командиров, перешедших на сторону карателей, сумеют сделать большую карьеру, хотя и не добьются титула императора. Не ко всем из них, наверное, применимо однозначное осуждение. Не раз упоминавшийся Чжан Цюаньи перешел на сторону Танов уже тогда, когда восстание было проиграно, оставшиеся 42 года своей жизни он служил верой и правдой 8 императорам 3 династий. в т.ч. и Чжу Вэню. В исторических свидетельствах о нем говорят как о человеке беспринципном и раболепном, и в то же время, как ни пародоксально, заботившемся об интересах простого народа. (Смолин, ч. I, сс. 220 – 222). Талантлив он был,  собака,  и  кто его знает, какими словами могли вспоминать они с Чжу Вэнем в беседах один на один свое повстанческое прошлое, без которого  быть бы им не государем и его министром. а простыми мужиками.

Невероятные карьеры ряда участников крестьянской войны в Китае наводят на мысль, что участие в крестьянском восстании было для некоторых очень рискованным и опасным, но верным средством сделать головокружительную карьеру. Опять-таки бросается в глаза разница с крестьяно-казацкими восстаниями в Украине и в России. Предательства казацкой верхушки и выдача предводителей восстания  были распространенным явлением. Русский царь и польский король предателей миловали, и, возможно, награждали деньгами, но ни о каких головокружительных карьерах и ни о какой возможности сделать например, грандиозную карьеру в Российской империи для простого мужика, решившего участвовать в восстании Пугачева, а затем его предать,  и речи не было.

Не существовало в старом Китае дворянства в западноевропейском или русском понимании.  Были богатые землевладельцы, уважаемые люди из старых родов, обладавшие властью и влиянием, но не было непроходимой пропасти между черной и белой костью, не было сословного барьера.

Именно поэтому крестьянские сыновья вроде Чжу Вэня и Чжан Цюаньи могли делать блестящие карьеры, на процентах от заработанного в крестьянском бунте капитала. Нужно только было уметь вовремя предать.

А с точки зрения объективной социологии, независимо от моральных соображений о предательстве, возросшая социальная мобильность и ротация элит, ставшая результатом восстания Хуан Чао –  это хорошо. Корнетов Оболенских и поручиков Голицыных должны периодически ставить к стенке жидокомиссары (и руссокомиссары тоже!), иначе станет общество совсем гнилым болотцем, где талантливым выходцам из низов нет пути наверх, и правящий класс, лишенный притока свежих сил, вырождается и  загнивает.

Неприятно это осознавать, что героизм и самоотвержение сотен тысяч повстанцев послужили трамплином для взлета на верх общественной иерархии таких людей, как Чжу Вэнь и Чжан Цюаньи, только что же тут поделаешь? Такая вот была правда-истина, независимо от правды-справедливости. Проще говоря, такая вот объективная действительность, независимая от нашего к ней морального отношения.

После поражения восстания Хуан Чао и краха династии Тан наступит период, в китайской историографии традиционно называемый Эпохой 5 царств и 10 династий. Относят его обычно к периоду 907-860 годов, от свержения Тан до прихода к власти династии Сун, по мнению Смолина продолжался он нескольско дольше – с 891 года, когда от Танской Империи откололось царство Шу и до 979 года, когда Сун удалось подчинить все конкурирующие царства в Китае. А из основателей этих 10 династии половина, как подсчитывает Смолин, были выходцами из простонароодья, из социальных низов (Смолин, ч. II, сс. 332-333). И старались они в деле эксплуатации крестьянства знать меру, налоги снижали,  не давали вороватому чиновничеству особенно разгуляться. И делали это они не по доброте душевной, и не в память о своем крестьянском происхождении, а потому, что знали по опыту восстания Хуан Чао, что страшен мужик в крайности, и лучше его до крайности не доводить (Смолин, ч. II, с. 339). И стало легче сдавать экзамен на звание цзиньши – чтобы интегрироввать талантливых интеллигентов в  госаппарат и чтобы не выходили из среды тех, кто не прошел по конкурсу, потому как блата у них не было, новые Ван Сяньчжи и Хуан Чао (Смолин, ч. II, с. 344).

Не было до сих пор полностью победоносных революций, ни одной не было. Все революции кончались поражением или перерождением. Но даже такие, проигранные революции, всерьез и надолго (в данном случае – на время жизни нескольких поколений) облегчали жизнь трудового народа. А когда все возвращалось на круги своя – приходилось трудовому народу снова подниматься на восстание. И так с начала классового общества и по сей день.

А когда кончится эта адская карусель и кончится ли она вообще – никто пока не знает. Бог бы знал, да нет его.

А сверх прочего. в восстаниях таких и революциях проигранных утверждали угнетенные и замордованные свое человечье достоинство, пусть на несколько лет или на несколько дней всего. И в этом тоже исторический смысл проигранных восстаний и революций.

Еще одну вещь надо сказать. БОльшая часть крестьянских войн в Китае возглавлялась религиозными сектами и проходила под религиозными лозунгами. Восстание «Желтых повязок» организовала даосская секта, крестьянские войны 610-624 и 1351-1368 годов проходили под буддистским идеологическим влиянием, тайпины были китаизированными христианами, всерьез считавшими своего лидера Хун Сюцюаня родным младшим братом Иисуса Христа. В восстании Ван Сяньчжи и Хуан Чао влияние религиозных идей не заметно, из чего не следует, разумеется, что повстанцы и их лидеры были современными атеистами. Но религиозными сектантами они не были тоже (Смолин, ч. II, сс. 314-315).

Зато вбросили они в общественное сознание китайского крестьянства мотив равенства, всеобщего поравнения, который долго там еще аукался.

Последняя великая крестьянская война бушевала в Китае совсем недавно, старые люди ее  еще помнят – в 1920-1940-е годы она бушевала. Возглавляла ее новая религиозная секта под названием Коммунистическая партия Китая, верившая в новое заморское учение – марксизм, как тайпины верили в христианство. И привела эта крестьянская война к власти нового мужицкого императора Мао Цзедуна и соратников его. И стала править Китаем новая династия. И переродилась затем. И повторилась история.

Повторилась-то она повторилась, да не совсем. Если победы старых крестьянских войн были частью исторического круговорота традиционного аграрного общества, то в условиях вовлечения Китая в мировой капиталистический рынок новая правящая династия была вынуждена строить современное буржуазное общество. И рос в Китае капитализм, а с ним рос и пролетариат, о котором один не столь уж древний мудрец и Учитель, даром, что из заморских варваров, сказал, что есть он, пролетариат, могильщик капиталистического общества и создатель коммунизма, а по-прежнему говоря, Общества небесного благоденствия, Тайпинтанго, как в старину его Чжан Цзяо да Хун Сюцюань называли.

Так ли оно или не так, и сумеет ли пролетариат Китая и всего мира вытащить человечество из инферно обреченных на перождение и повторение народных восстаний, сумеет ли он совершить последнюю в истории человечества революцию, покажет будущее, наверное, не столь уже далекое.

И были этому будущему – если оно наступит – крестьянские бунтари 874-901 годов, Ван Сяньчжи, Хуан Чао, да миллионы безымянных – со всеми ихними заблуждениями и ошибками, с буйством их да с их иллюзиями, очень-очень далекими, но предшественниками.

М. Инсаров

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 5.5/10 (2 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0 (from 2 votes)
«Мы не воры, мы не разбойнички, Хуан Чао мы работнички....». Великая крестьянская война в Китае (874-901)., 5.5 out of 10 based on 2 ratings