progress

Интересную вещь за собой замечаю – чем больше сотрудничаю с анархистами, тем больше понимаю правоту марксизма. Силу его – сравнительно с анархизмом. А сила эта – в признании противоречий и в стоянии на противоречиях.

Страшная это сила. Не в избитом значении слова «страшно», а в самом прямом. Страшно жить с ней. С иллюзиями жить приятнее.

Вот тонут два ребенка – спасти двух ты не успеешь. Спасти успеешь одного. И выбор нужно делать сразу – колебаться будешь, оба потонут.

И знаешь ты потом, что не мог сделать по другому, а жить тебе после совершенного подвига будет все равно не очень весело. А жить будет надо.

Вот так и в истории с противоречиями живут. В духе этого небольшого примера.

В умении мыслить диалектически – сила марксизма. Мыслить противоречиями и жить в противоречиях.

Диалектика – штука не такая мудреная, как кажется. Нет абстрактной истины, истина всегда конкретна, она всегда истина – в пределах от сих до сих. За пределами своей применимости любая истина становится ложью. Скажешь «сейчас ночь» в 23.59 – истина, скажешь это 8 часов спустя – уже ложь.

При этом важно помнить. что в пределах от сих до сих это все-таки истина. Иначе, как сказал бы Ленин, уже не диалектика, а софистика получается.

Никаких компромиссов – ложь.Абстрактный тезис, бессодержательный. И допустимы любые компромиссы – тоже ложь. Тоже абстрактно и бессодержательно. Компромиссы допустимы, но с кем, какие и до какого момента – тут уже конкретный анализ конкретной ситуации требуется, не бессодержательные фразы.

У анархистов (ну, возможно, у большинства их) мир прост и черно-бел. Есть злые большевики и хорошие махновцы. Злая большевистская государственность и советский вольный строй. Махновцы – хорошо, большевики – плохо. Большевики махновцев расстреливают, а тем более без суда и разбирательства – плохо, махновцы большевика Полонского, своего комполка, с его бабой шлепнули, без суда, – правильно сделали, заговор он большевистский готовил.

Просто так жить, с такой ориентировкой.

Нет, говорят современные «марксисты» – что Полонский заговор готовил, – это как раз хорошо, а вот что шлепнули его махновцы – так это сильно плохо. А что большевики махновцев в каком-то там 19 или 20 году стрелять начали внезапно – так не на ровном же месте, те сами заговор готовили. И вообще. Есть пролетарские большевики и мелкобуржуазные анархисты. Большевики – хорошо, анархисты – плохо. Мир прост и черно-бел.

Как Замятин в сказке про арапов писал, наши ихнего съели – это вопрос гастрономический – насколько вкусен? А вот ихние нашего сожрали – это уже вопрос моральный – как они, сволочи, посмели?!

Один анархист, друг мой хороший, несколько раз говорил – вся власть у общих собраний трудящихся после революции должна быть, трудящиеся сами должны решать. А вот большевиков, которые захотят в этих общих собраниях участвовать, отстреливать надо заранее – чтобы народ своими авторитарными идеями не смущали и авторитаризм свой не пропагандировали.

Угу, современный реконструктор большевизма ответит, правильно все, народ сам должен решать – под руководством родной партии, которая как раз волю народа и выражает, ибо есть она его Мозг, как еще Бордига писал, – только отстреливать сперва анархистов надо – чтобы они народ своими мелкобуржуазными идеями не смущали и свою мелкобуржуазность не пропагандировали.

Просто жить с таким мышлением. И оно не на пустом месте возникает. От фундаментальной предпосылки человеческого мышления – от деления мира на «мы» и «они» – оно происходит. Есть «мы», всегда правильные, хорошие, белые и пушистые, которым враги мешают, и есть «они», которые есть воплощение вселенского зла (и это, кстати, на самом деле так – ибо все вселенское зло переносится нами на этих «они», которые, впрочем, в отношении «нас» проделывают ту же процедуру).

Просто жить. И умирать просто. Когда умирать приходится за какое-то из «мы» – за родину, нацию, рабочий класс, мировую анархию или родную партию – из десятка долбоебов.

Любил я когда-то фанатиков (а особенно, по секрету скажу, фанатичек), очень любил. Как воплощение радикального и решительного протеста против мира двуличия, лжи и лицемерия. Никаких чтобы компромиссов! Сказано – сделано!

Смотришь, бывало, на такого (а еще приятнее – на такую) – аж любо-дорого: глаза горящие, кулаки сжатые, зубы стиснутые, мир прост. Враг есть враг, друг есть друг. Но друг, впрочем, тоже может стать врагом – если он начинает из нашего «мы» выбиваться и посягать на нормы функционирования нашего «дружественного коллектива» (как одна такая, не слишком, впрочем, мне нравившаяся, говорить любила), отрицает например, УСТАВ нашей родной (бес)партии, которая на вид хоть и неказиста, но перспективы имеет, прямо скажем, грандиозные.

Любил я этот тип. Сам старался таким быть хоть отчасти. Хорошо или плохо получалось – не мне судить.

Приезжал вот к одной такой – давным- давно, в начале 2000-х, переговоры вел о сотрудничестве с ее левотроцкистской группой из 2 человек (она сама да ее мужик при ней) от имени своей левокоммунистической группы (не помню уже, на тот момент то ли из 2, то ли из 3 человек). Газету предлагал общую издавать. По одиночке, мол, не потянем, а скооперировав усилия, будет газета, пусть неказистая и малым тиражом. Нет, говорит, – не понимаешь ты всей важности вопроса о партийной газете. Это же должна строго продуманная единая партийная линия в ней быть, а тут вопрос о классовой природе СССР объединяться-то нам с вами и мешает. Так и не появилось той газеты. Кому от нее был бы толк – другой вопрос.

Кончилась любовь. То есть продолжаю я испытывать всякие дружеские, товарищеские и т.п. теплые чувства к некоторому количеству таких, а вот любовь к самому типу кончилась. Хотя понимание, что и такие для общей экономии мирового исторического процесса нужны, осталось.

Мир на самом деле не прост. И не черно-бел. Сложен он и многоцветен. И когда начинают понимать это представители подобного типа идейных фанатиков и фанатичек – а они не глупы по жизни нередко, и понять это рано или поздно могут – начинает ломаться у них простая картина мира, и приходится им тогда сильно несладко. «Убеждение и фанатизм – не одно и то же», – в хорошем фильме «Перед рассветом» учит жизни старый репрессированный большевик молодого и идейного лейтенантика НКВД – хотя зачем его учить, через несколько часов их обоих гитлеровцы расстреляют. И получает ответ «Для меня – одно и то же». Не захотел жить этот лейтенантик, после того, как увидел после ряда передряг, что мир не так прост, как товарищ Сталин учит. Не захотел – и выбрал смерть вместе со своим учителем, тем самым репрессированным большевиком, которого он конвоировал в начале фильма, хоть и была эта смерть ни с точки зрения нашего дорогого вождя товарища Сталина, ни с любой другой точки зрения абсолютно ненужной.

Не каждый день война и революция случаются, чтобы за поломанную веру можно было в настоящем смысле слова жизнью платить, но живется с такой поломанной верой очень даже не сладко. А поскольку фанатик, пусть даже с поломанной верой, склонен в своей катастрофе винить что и кого угодно, но не сам фанатизм, то даже урок из жизненной катастрофы извлекают его представители не всегда. Все было хорошо, и вера была правильная, только предатели дело сгубили. А честно признать, что не в предателях тут соль и начинать жизнь заново – это значит всю прошлую жизнь признать на песке основанной. Трудно это.

Есть и другая судьба у представителей подобного фанатичного типа. Просаливаются они своей верой так, что никакому гниению и разложению не подлежат. Силу им вера дает и крепость – как староверам в борьбе с безбожными никонианами.

Тоже анархист один есть, друг мой хороший. Замечательный, прямо скажем, товарищ. 5 лет тому назад в одной давным-давно покойной анархо-рассылке полемизировал с АБВГД, ОПРСТ, ЕКЛМН, НИХУЯСЕБЕ и прочими давно уже покойными левацкими аббревиатурами о власти и безвластии. Нет уже тех аббревиатур, и людей тех в левацком мирке почти всех уже тоже давно нет – ушли в бытовуху, 5 лет прошло – смотрю недавно, в новой анархо-рассылке полемизирует с новыми аббревиатурами о власти и безвластии. Люди уже не те и аббревиатуры не те, а он все такой же. Пройдет 5 лет, 10, 15, 25, 55… – будет продолжать он словом и делом бороться за анархо-коммунизм, готовиться к либертарной революции – а если она при его жизни так и не грянет, продолжать спорить во все новых анархо-рассылках (или что там вместо них через 55 лет будет) о власти и безвластии. Замечательный товарищ, без всякой иронии говорю.

С верой только еще одна неприятная штуковина есть. Не всегда твоя вера других людей заражает, не всегда она ломает их вполне естественное противодействие, контрсуггестию, говоря по-научному. Когда штурм идет решительный и последний бой (это, впрочем, сейчас только кажется, что последний – много их на самом деле впереди), тогда да, если ты горишь верой, что именно сейчас – последний бой, и

«Еще бы немного напора такого,

И снято проклятие с рода людского,

Последняя битва, последняя свалка,

А в ней ни врага. ни друга не жалко» ,

– то передается эта твоя вера другим людям, заражает она их, преодолевает их контр-суггестию, ведет за собой (хорошо ли это или плохо, или и хорошо, и плохо – другой вопрос).

А вот если вокруг тебя такого настроя широких масс на «наш последний и решительный бой» нет, то гори – не гори, – ни на кого не повлияешь. Тут трезвый разум куда как полезнее, куда как лучше им контрсуггестию преодолевать.

А с преодолением контрсуггестии и с убеждением народа в своей правоте у фанатиков негладко получается. Ну, как у Дон Кихота с переубеждением освобожденных им каторжников, что Дульсинея Тобосская – Самая Прекрасная Дама в мире. Хороший был человек Дон-Кихот, искренний, верующий и фанатичный. Только Тиль Уленшпигель покрепче на земле стоит и трезвее мир вокруг себя оценивает – хотя пепел Клаасса и стучит в его сердце. И любит реальную вполне Нели, умную, веселую и красивую, а не Дульсинею Тобосскую, которая лучше всех на свете, но имеет один недостаток – только в фантазии Дон-Кихота и существует.

Плохо фанатикам живется в спокойном мире. Смрадно и душно. Пропадают они зазря и без пользы. А вот когда наступает время смут, катаклизмов и переворотов – тогда приходит их время. И делают они великие подвиги. И совершают революцию. И оказывается, что была эта революция совсем не той революцией, о какой они мечтали. Что хотели они одного, а получили другое. И вот тогда-то и наступает для фанатиков неприятный час истины.

И оказывается, что революцию они совершили не для себя. И не для человечества. А для тех, кто на их жертвах к власти пришел. Для интриганов и карьеристов – говоря языком морализаторским, для нового правящего класса – говоря языком социологическим. Каштаны из огня для него таскали, для нового класса.

И верили по наивности своей этим карьеристам и интриганам. Они же, интриганы, для них своими были, к нашему «мы» относились. А заподозривать в чем-то своих – на это фанатики не способны. Для них свой, пока он свой, это образец всех добродетелей, и лишь когда своим перестанет быть – становится воплощением всех пороков. Бабеф вот, святая душа, герой и мученик коммунизма в эпоху Великой Французской Революции, долго Фуше, ставшего в скором будущем министром полиции при Наполеоне, своим считал, и верил ему как родному брату – пока тот его грубо и зримо подкупить в пользу буржуазии не попытался, после чего Бабеф в его отношении и прозрел.

В левацких сектах забавно бывает наблюдать – как проходимец фанатиком управляет. Тот с горящими глазами за своего в огонь и в воду и обличает разрушителя коллективного «мы», который на своего цинично бочку катит – а свой спускает фанатика с цепи и улыбается так довольно: давай, мол, брат, давай, не зря же я с тобой так вожусь.

Святые люди фанатики, ей же ей, святые. Только б им поменьше святости, да побольше ума – всем бы лучше было. Как уж там у Николая Гавриловича? «Является плут, начинает шарлатанить, интриговать, – разинули рты, слушают, – и пошла толпа за ним. Он ведет их в болото – они тонут в грязи, восклицая: «Сердца наши чисты!» Сердца их чисты; жаль только. что они со своими чистыми сердцами потонут в болоте» (Н.Г. Чернышевский. Пролог//Н.Г. Чернышевский. Собрание сочинений в 5-ти томах, т. 2. М., 1974, с. 282).

Циничный я стал и злой, что уж тут говорить. Не интересует меня больше «красота души» и «справедливость в людских отношениях», интересует результат.

Понимания противоречий нет у анархистов, прост для них мир – а веря в простой мир, победить невозможно. Или разгромят тебя задолго до победы, или ты в борьбе за победу анархии столько большевиков накоцаешь, что сам хуже любого большевика станешь.

У анархистов, если вдуматься, то плохо, что их объяснение перерождения и гибели Великой Революции дает им самим индульгенцию от перерождения. Революция переродилась потому, что победили злые большевики с вредной, авторитарной идеологией. У нас идеология правильная, либертарная. Мы не переродимся. Большевики 100 лет назад, кстати, так же рассуждали, хотя сдержаннее были, из-за своего большего цинизма и понимания, что история нередко кривыми дорожками ходит. Прошлые революции перерождались потому, что возглавлялись буржуазными классами и партиями с буржуазной идеологией. Наша революция возглавляется пролетариатом и партией с пролетарской идеологией, потому не переродится.

А вот взяла и переродилась. Мир бесконечен, наше познание о нем ограничено. Всегда вмешается какой-то фактор, который мы не предвидели или не хотели предвидеть. Скромнее надо быть. Скромность и осознание угроз дает большую силу этим угрозам противостоять.

Вот, скажем, победит революция, будет советская власть из беспартийных пролетариев и представителей различных партий – большевиков там, анахистов, эрэсов и прочих, – и решат анархисты, что пострелять надо всех большевиков, дабы они к перерождению революцию не привели. А что этих большевиков немалая часть пролетариев поддерживает, и что отсечение для этих пролетариев возможности выражать свою волю через посредство большевиков в Советах приведет к установлению авторитарной диктатуры под либертарными вывесками – так что об этом думать? У нас идеология правильная, мы не переродимся.

В одной ультралевой микрогруппе, Союз революционных социалистов называлась, когда кипели 3 года назад жаркие баталии, то люди, которые в теории придерживались либертарного мировоззрения, на практике упорно и настойчиво добивались (и добились) превращения СРС в тоталитарную секту (чем его и угробили), а люди, более или менее симпатизировавшие историческому большевизму, отстаивали открытую демократическую организацию, связанную с реальностью и участвующую в массовых протестных движениях. Так что идеология далеко не все решает и ровно ни от чего не гарантирует. Революция перерождается в контрреволюцию не по идеологическим, а по куда более серьезным материальным причинам…

Или вот вопрос о прогрессе. С него я хотел начать, да стал что-то растекаться мыслью по древу.

Любят анархисты современные прогресс критиковать и всякие буржуазные иллюзии о нем. Способность у них замечательная – плясать на похоронах и плакать на свадьбе.

Статья Шрайбмана недавно появилась «О Вальтере Беньямине» (http://novaiskra.org.ua/?p=1312):

«Беньямина раздражал оптимистический марксисткий прогрессизм с-д. Они очень любили рисовать вот такие схемы: данные политики станут развивать современную промышленность, экономику, это приведет к росту численности и квалификации промышленного рабочего класса, а уж он-то, рабочий класс, в конце концов завоюет новый мир и свергнет капитализм. Словом, какие бы жертвы угнетенные не понесли в настоящем, в будущем все срастется!»

Когда Беньямин писал все это, в 1930-е годы, тогда по старой памяти прогрессизм оставался еще господствующей формой буржуазного мировоззрения, хотя и оттеснялся уже всякими хайдеггерами и прочими мракобесами.

Кончилось то время. Уже давно не иллюзии в прогрессе господствуют в буржуазном мировоззрении. Господствует в нем чистая реакция – иной раз даже без иллюзий.

Что до консервативного крыла буржуазной мысли, до всяких там поклонников «стокновения цивилизаций» и прочей геополитики, то это даже доказывать не надо. А либеральное крыло, то, которое за «конец истории», оно тоже, в отличие от либералов старых времен, не за прогресс стоит, а за сохранение статус-кво. Чтобы ничего не менялось в этом лучшем из миров.

Раньше либералы не такими были. Герберт Спенсер, гениальный буржуазный мыслитель 19 века, сильно повлиявший на Кропоткина, на что уж сторонник капитализма и частной собственности – и тот предсказывал, что изменится капитализм в будущем – в том смысле, что отомрет при нем государство, исчезнут войны, преступления и прочие пережитки проклятого докапиталистического прошлого. Такой вот идеальный капиталистический «коммунизм».

Нету этого больше. Не господствует представление о прогрессе в буржуазной мысли. Поэтому пинать его сейчас – все равно что советовать похоронной процессии «Носить вам – не переносить!».

В период, когда оптимистическая идея прогресса господствовала в сознании буржуазии – и не только буржуазии, сторонникам социально-революционных идей имело смысл делать акцент на цене прогресса, сейчас же это критика, обращенная в пустоту. Буржуазные идеологи современности способны переплюнуть в смысле критики прогресса любого социально-революционного критика прогрессистских иллюзий. Они запросто согласятся, что все к худшему в этом худшем из миров и сделают отсюда тот вывод, что нужно смириться и опустить руки.

Истина всегда конкретно. Повторение мыслей, бывших истинными 80 лет назад, в современную эпоху стало неистинным. Главным врагом для нас сейчас являются не иллюзии буржуазного прогрессизма, а буржуазная реакция – с иллюзиями и без иллюзий.

И дело не только и не столько в смене господствующей буржуазной идеологии. Дело в трансформации самого капитализма. Если 80 лет назад можно было говорить о противоречивом, антагонистическом прогрессе, то сейчас подобного рода прогресс все более оттесняется непротиворечивой деградацией. Катастрофический прогресс сменился катастрофами без прогресса. Сталинизм создавал иллюзию (частично основанную на реальности, как и любая иллюзия), что он роет себе могилу, создавая современную промышленность и современный рабочий класс. Так считали, например, немецкий марксист Генрих Брандлер (1), польско-еврейский марксист Исаак Дойчер, украинский социалист Владимир Винниченко и украинский мелкобуржуазный демократ Иван Багряный. Современные Сомали и Сирия таких иллюзий не создают.

Шрайбман пишет:

«Строят заводы, развивают технологии, растет экономика, этого не отнять. А то, что началась мировая катастрофа – мировая война, то, что предстоят и уже происходят чудовищные разрушения, то, что уничтожено целое поколение революционеров, а выгребные ямы наполнены еврейскими профессорами, так это все издержки прогресса, разве нет, господа?»

В Сомали и Сирии (а также в Афганистане, Черной Африке и вообще в немалой части современного мира) происходят локальные войны, чудовищные разрушения, выгребные ямы наполняются не еврейскими профессорами (за их отсутствием), а местными туземцами, но при этом не строятся заводы, не развиваются технологии, не растет экономика. Что, лучше?

Рост экономики и строительство заводов могли при определенных обстоятельствах создать силу, которая покончит с чудовищными разрушениями и засыпет выгребные ямы. Смена противоречивого прогресса непротиворечивой реакцией означает воспроизводство кошмара без создания силы, способной с кошмаром покончить.

Вообще, что такое прогресс?

Формул прогресса в истории мировой философии было немеренно. Наиболее убедительной представляется формула Троцкого: прогресс – это увеличение власти человека над природой и уменьшение власти человека над человеком.

Всякие экологисты поморщатся при первой части формулы. Словами их не переубедишь – переубедишь лишь экспериментом, отправив в первобытные джунгли, где им то есть нечего, то какой-нибудь саблезубый тигр вот-вот сожрет.

А так хорошая формула, правильная. Только есть в ней одна тонкость, из-за которой с прогрессом все сложности.

Если бы увеличение власти человека над природой и уменьшение власти человека над человеком в прямой зависимости друг с другом проходили, то не было бы никаких хлопот вообще. Тогда понятно бы было сразу, что прогрессивнее, что реакционнее.

Так нет этого. Нет согласования – вот увеличилась сейчас власть человека над природой и сразу же уменьшилась власть человека над человеком. То есть если смотреть с высоты птичьего полета, в самом общем приближении, как наши потомки смотреть будут – то так оно и выглядит – вот первобытный дикарь, во всем зависящий от природы, боящийся первого встречного саблезубого тигра и подчиненный власти обычаев племени настолько тотально, что даже мысль о бунте ему в голову не приходит – и вот коммунар эпохи развитого коммунизма, летающий по Вселенной, подчинивший себе пространство и время и строящий отношения с другими коммунарами как вольный с вольными и равный с равными. Но чем в более конкретном приближении мы будем смотреть на этапы этого процесса эволюции, тем все противоречивее (диалектичнее, если мудренее говорить). Т.е. можно, конечно считать, что, если во втором приближении смотреть, то сперва людей ели, потом обращали в рабов, потом в крепостных, при капитализме – в наемных рабочих, при социализме – в узников ГУЛАГА…. Пардон, это я уже чрезмерно конкретизировал.

Но при дальнейшей конкретизации рушится такое соответствие и становится понятно, что в каждую данную точку истории отнюдь не всегда совпадают увеличение власти человека над природой и уменьшение власти человека над человеком. Более того, увеличение власти человека над природой (т.е. рост производительных сил) очень часто обуславливается увеличением власти человека над человеком и обуславливает это последнее. Производительные силы растут именно благодаря тому, что свобода угнетенных классов в обществе уменьшается, и, в свою очередь, развитие производительных сил ведет к дальнейшему уменьшению этой свободы, к дальнейшему увеличению власти человека над человеком.

Гораздо реже, но бывает и наоборот. Власть человека над человеком уменьшается в обществе, и одновременно с этим уменьшается и власть общества над природой. В период революционного праздника так бывает – в стране полная разруха, производительные силы приказали долго жить, зато все свободны – гуляют с автоматами, сами все решают, никто нам не бог, не царь и не герой. Пока патроны к автоматам не кончатся…

Или в период краха сложных эксплуататорских цивилизаций такое бывало. Самый известный пример – крах Римской Империи. Уровень производительных сил резко упал, но одновременно выросла степень личной свободы. Не рабы уже и не подданные абсолютистского государства, вольные крестьяне – общинники – основа общества.

Но не вечно музыка играет. Революционный праздник сменяется революционной поначалу диктатурой, а вольные общинники становятся подданными какого-то крутого мужика- феодала. После этого возобновляется рост производительных сил, увеличение власти человека над природой – и растет одновременно зависимость человека от человека.

Хотя опять-таки сложно все. В иные периоды переход от одного классового общества к другому и рост производительных сил связаны с увеличением человеческой свободы, в иные – даже и не разберешь без поллитра, выросла она или уменьшилась. Вот крестьянин-общинник позднего средневековья, не крепостной мужик царской России, а вольный арендатор старой доброй Англии– и пролетарий, который гол как сокол и свободен умирать под любым забором – кто из них свободнее? Общинник, он защищен от превратностей судьбы, сыт и одет и трудится вполне в меру своих сил, а пролетарий ничего не имеет – зато и приобрести может все.

Энгельс в «Положении рабочего класса в Англии» такое сравнение проводил:

«До введения машин превращение сырья в пряжу и затем в ткань совершалось на дому у рабочего. Жена и дочери пряли пряжу, которую отец семейства превращал в ткань; если он сам её не обрабатывал, пряжа продавалась. Эти семьи ткачей жили большей частью в деревне, близ городов, и могли неплохо существовать на свой заработок, так как местный рынок всё ещё был в смысле спроса на ткани решающим и даже почти единственным рынком, а всесилие конкуренции, проложившей себе дорогу впоследствии в связи с завоеванием иностранных рынков и расширением торговли, не оказывало ещё заметного действия на заработную плату. К этому присоединялось ещё постоянное увеличение спроса на местном рынке, которое шло в ногу с медленным ростом населения и обеспечивало работой всех рабочих; к тому же сильная конкуренция между ними была невозможна вследствие разбросанности их жилищ в сельской местности. Таким образом, ткач большей частью был даже в состоянии кое-что откладывать и арендовать небольшой участок земли, который он обрабатывал в часы досуга, а их у него было сколько угодно, так как он мог ткать когда и сколько ему хотелось. Правда, земледелец он был плохой, его хозяйство велось небрежно и не приносило существенного дохода; но, по крайней мере, он не был пролетарием, он вбил, как выражаются англичане, столб в родную землю, он был оседлым человеком и в обществе стоял на одну ступень выше, чем теперешний английский рабочий.

Так рабочие вели растительное и уютное существование, жили честно и спокойно, в мире и почёте, и материальное их положение было значительно лучше положения их потомков; им не приходилось переутомляться, они работали ровно столько, сколько им хотелось, и всё же зарабатывали, что им было нужно; у них был досуг для здоровой работы в саду или в поле — работы, которая сама уже была для них отдыхом, — и кроме того они имели ещё возможность принимать участие в развлечениях и играх соседей; а все эти игры в кегли, в мяч и т. п. содействовали сохранению здоровья и укреплению тела. Это были большей частью люди сильные, крепкие, своим телосложением мало или даже вовсе не отличавшиеся от окрестных крестьян. Дети росли на здоровом деревенском воздухе, и если им и случалось помогать в работе своим родителям, то это всё же бывало лишь время от времени, и, конечно, о восьми- или двенадцатичасовом рабочем дне не было и речи.

Легко себе представить, каков был моральный и интеллектуальный уровень этого класса. Отрезанные от городов, где они никогда не бывали, так как пряжу и ткань они сдавали разъездным агентам, от которых получали заработную плату, — отрезанные до такой степени, что старики, проживавшие в непосредственном соседстве с городом, никогда не бывали там, пока, наконец, машины, отняв у них их заработок, не привели их туда в поисках работы, — они в моральном и интеллектуальном отношении стояли на уровне крестьян, с которыми они большей частью были и непосредственно связаны благодаря своему участку арендованной земли. В своём сквайре — наиболее значительном из местных землевладельцев — они видели своего «естественного повелителя», искали у него совета, делали его судьёй в своих мелких спорах и проявляли к нему ту почтительность, которая обусловливается такими па­триархальными отношениями. Они были людьми «почтенными» и хорошими отцами семейств, вели нравственную жизнь, поскольку у них отсутствовали и поводы к безнравственной жизни — кабаков и притонов поблизости не было, а трактирщик, у которого они временами утоляли жажду, сам был человек почтенный и большей частью крупный арендатор, торговал хорошим пивом, любил строгий порядок и по вечерам рано закрывал своё заведение. Дети целый день проводили дома с родителями и воспитывались в повиновении к ним и в страхе божием. Патриархальные семейные отношения не нарушались до свадьбы детей. Молодые люди росли в идиллической простоте и доверии вместе со своими товарищами по играм до самой свадьбы, и хотя половые сношения до брака были почти обычным явлением, но происходило это только тогда, когда обе стороны признавали за собой моральное обязательство к вступлению в брак, и состоявшаяся свадьба снова приводила всё в порядок. Одним словом, тогдашние английские промышленные рабочие жили и мыслили так, как живут ещё и теперь кое-где в Германии, замкнуто и обособленно, без духовной деятельности и без резких колебаний в условиях своей жизни. Они редко умели читать и ещё реже писать, аккуратно посещали церковь, не занимались политикой, не устраивали заговоров, не размышляли, увлекались физическими упражнениями, с благочестием, привитым с детства, слушали чтение библии и в своём непритязательном смирении прекрасно уживались с более привилегированными классами общества. Но зато в духовном отношении они были мертвы, жили только своими мелкими частными интересами, своим ткацким станком и садиком, и не знали ничего о том мощном движении, которым за пределами их деревень было охвачено всё человечество. Они чувствовали себя хорошо в своей тихой растительной жизни и, не будь промышленной революции, они никогда не расстались бы с этим образом жизни, правда, весьма романтичным и уютным, но всё же недостойным человека. Они и не были людьми, а были лишь рабочими машинами на службе немногих аристократов, которые до того времени вершили историю. Промышленная революция лишь довела дело до конца, полностью превратив рабочих в простые машины и лишив их последнего остатка самостоятельной деятельности, но она тем самым заставила их думать, заставила их добиваться положения, достойного человека. Как во Франции политика, так в Англии промышленность и вообще движение гражданского общества вовлекли в поток истории последние классы, остававшиеся ещё равнодушными к общим интересам человечества». http://www.marxists.org/russkij/marx/1845/working_class_england/03.htm

Для английских ремесленников, по косточкам которых прошла промышленная революция 19 века, это был не меньший кошмар. чем для русских крестьян – коллективизация и индустриализация. Только понимать надо, что состояние. которое было до кошмара, потерянным раем могло показаться лишь после того, как было уничтожено.

Цитата из Энгельса длинная, но она того стОит. Хорошо 25-летний Энгельс практической диалектикой владел – без апологетики буржуазного прогресса и без апологетики добуржуазного застоя. Правильный подход. Учиться у него надо.

А чего мы хотим? Что нам делать в связи со всем этим? Просто солидаризоваться с буржуазным прогрессом? Идти открывать кабак и разорять крестьян, чтобы быстрее развивался капитализм? Так пародировали мнение русских марксистов 1890-х годов о прогрессивности развития капитализма народники того периода. Содействовать вступлению Украины в ЕС, как уже без всяких пародий предложила группа украинских марксистов в 2014 году? (см. https://www.facebook.com/abeskid/posts/692124904170727:0).

Так нет никаких гарантий, что вступление Украины в ЕС даст здесь экономический прогресс. В Польше и Чехии, говорят, дало, в Болгарии и в Румынии – нет. А в Греции и в Испании, которые в ЕС давным-давно, вообще в экономике творится весь кошмар.

А во-вторых, если вступление Украины в ЕС прогрессивно с точки зрения развития капитализма, желающих и способных осуществить его окажется полным-полно и без современных «марксистов», которые в силу своего полного бессилия неспособны ни за бесклассовое общество бороться, ни даже развитие капитализма осуществлять.

И в-третьих, наконец, развитие капитализма всегда за счет человеческих страданий осуществляется. за счет роста нищеты, бесправия, обездоленности, лишений трудовых народных масс – тех трудовых народных масс, борцами за освобождение которых от нищеты, страданий и обездоленности как раз и являются сторонники социальной революции.

Так что делать-то?

Когда в 1890-е годы марксизм в России появился и стал бурно распространяться, часть его сторонников сделала-таки вывод, что содействовать нужно развитию капитализма во что бы то ни стало. Собственно, кабаки они открывать не стали, т.к., являясь интеллигентами, даже на такое простое дело были не способны. В услужение кабатчикам они, «легальные марксисты», Струве, Булгаков, Бердяев и пр., пошли – и дослужились даже до должности министра во врангелевском правительстве, как Струве.

А другая часть марксистов тогдашних – не расколовшиеся еще на большевиков и меньшевиков Плеханов, Ленин, Мартов – другой выбор сделали. Открывать кабаки, разорять крестьян и развивать капитализм – и без нас охотников хватает, и даже с избытком. Пусть они свое дело делают, а мы будем делать свое. Организовывать пролетариат, чтобы он, когда сил наберет, кабатчикам и заводчикам по шапке дал и мир изменил.

А сверх того, нет предустановленного пути прогресса. Переход человечества через классовое общество был неизбежен, не мог первобытный дикарь совершить скачок и стать коммунаром высокоразвитого коммунизма, но вот конкретные пути прогресса через классовое общество сильно варьируют в зависимости от борьбы классовых сил. Не было при Большом Взрыве заданной программы, что будет на Земле Сталин какой-нибудь, или Янукович. Борьба решает, какими именно стежками-дорожками неизбежный прогресс человеческого рода пойдет. И тут собственно. от наших усилий зависит, от нашей борьбы, до какой степени получится так телегу прогресса направить, чтобы шла она по пути, максимально благоприятному для трудящихся классов. Насколько получится прогресс этот облегчить, ускорить и сделать менее болезненным для общественных низов. А облегчение прогресса для сотен миллионов людей – вещь хорошая. Кровь людская – не водица, проливать зря не годится. Всего мы все равно не добьемся, в Кампучии коммунизма сразу не построим, а чего-то добиться сможем. Чего и как – зависит от наших сил и сил наших врагов. И ничего заранее не предскажешь. Потом, после борьбы, понятно будет, были ли неизбежными наша победа или наше поражение. Потом, а не до борьбы.

Вот, например, проблема объединения Германии в середине 19 века и отношение к ней дорогих моих учителей Карла Генриховича и Фридриха Фридриховича. Объединение Германии было неизбежно, только оно могло вытащить страну из трясины, где 36 царьков, при них – 36 дворов, 36 полиций, 36 таможен, 36 денежных систем, словом, 36 навозных клоак, откуда навоз валился кучей:

И вдруг — о, что за дух пошел!
Как будто в сток вонючий
Из тридцати шести клоак
Навоз валили кучей (Гейне. Германия. Зимняя сказка).

И все это безобразие не компенсировалось даже поэтичностью и добуржуазностью жизни, которая была в Италии 19 века до ее объединения.

Объединение Германии могло произойти двумя путями – сверху, когда завоевала бы и подчинила бы себе остальные 35 навозных клоак самая сильная навозная клоака, Пруссия (как и оказалось), или Австрия, или же снизу, путем народной революции. Маркс и Энгельс не говорили, что раз объединение Германии исторически прогрессивно, то надо Бисмарка поддерживать, и Лассаля со Швейцером (2) за шашни с Бисмарком матюгами крыли (у тех именно та логика была, что раз объединение Германии прогрессивно, то не важно, как именно оно произойдет – важно, что страну из болота вытащат и откроются тогда пути для дальнейшего прогресса и свержения Бисмарка). Маркс с Энгельсом отстаивали путь объединения Германии снизу, путь народной плебейской революции, которая сметет все 36 навозных клоак. в том числе и прусскую, и создаст единую германскую демократическую республику, а если сил у пролетариата хватит, отсюда сразу можно и дальше двигаться, к наступлению на капитализм.

Не получился этот более прогрессивный вариант прогресса, сил у немецкого народа и немецкого пролетариата не хватило. Реализовался плохой вариант прогресса – объединение Германии сверху, при сохранении прусского бюрократического спрута и кучи пережитков феодального прошлого. И имело это для всей истории Европы в 20 веке весьма тяжелые последствия.

Только правильно делали Маркс и Энгельс, что противопоставляли плохому варианту прогресса более прогрессивный прогресс, а не сохранение застоя 36 навозных клоак (один анархист сказал в одной рассылке, что лучше уж раздробленная Германия, чем единая Германия при Бисмарке и Гитлере –эдак можно сказать, зная, чем дело кончилось, что лучше бы и декабристы Герцена не будили – тогда и Сталина бы не было). Застой 36 навозных клоак всех так достал и так тормозил любое дальнейшее развитие, что, пока он сохранялся, ни о какой серьезной борьбе ни за какие другие вопросы, кроме как эти 36 навозных клоак убрать, и речи быть не могло. Как у человека, у которого руки и ноги связаны – ему сперва развязаться надо, а уж потом думать, где еду добыть и куда на работу устраиваться. И люди, которые из ультралевых соображений предпочитают добуржуазный застой буржуазному прогрессу, историей заведомо обречены. Как левое охвостье реакции, говоря языком газеты «Правда» 1937 года.

Или, например, развитие капитализма в России после поражения революции 1905 года. Столыпин пытался буржуазную модернизацию сверху провести – с сохранением самодержавия и дворянства, с насильственным, из-под розог, разгоном общины, с массовым разорением и закабалением крестьянства. Поддерживать его, ведь все равно прогресс?

А Ленин, дорогой наш Ильич, сказал, что есть два пути развития капитализма – прусский и американский, развитие капитализма, насаждаемого сверху, и развитие капитализма снизу, из мелкотоварного крестьянского производства. Первый вариант выгоден для помещиков, чиновников и олигархов, второй – для трудового крестьянства. Поэтому мы, большевики, за второй путь. Мы не Столыпина поддерживаем и не в советники к нему идем, а призываем рабочих и крестьян свергнуть самодержавие, экспроприировать помещиков и взять землю в свои руки.

Насаждение капитализма сверху – да, прогресс. Но развитие капитализма снизу, из мелкотоварного производства – это более прогрессивный прогресс. А если после свержения помещиков и буржуазии русскую революцию поддержит революция на Западе и если благодаря технической помощи западноевропейского пролетариата удастся с помощью добровольной кооперации крестьянства двигаться не к капитализму, а прямо к социализму как ассоциации свободных тружеников – это будет самый прогрессивный прогресс.

Результат в итоге сложный получился. Сорвала Великая революция 1917 года буржуазную модернизацию старым правящим классом сверху, открыла новые возможности и дала крестьянству относительно свободные и относительно зажиточные 1920-е годы. А дальше – новая развилка. И проиграл в ней (в том числе и по трагической вине самого Ленина и большевиков) самый прогрессивный вариант прогресса, и была осуществлена буржуазная модернизация сверху – только уже новым, послереволюционным правящим классом. И пошел общественный прогресс снова по косточкам – по косточкам крестьян и рабочих.

Плохой получился вариант прогресса, очень плохой. Но прогресса, елы-палы, а не реакции и не застоя. Хотя от некоторых товарищей-анархистов слышать приходится, что поскольку Советский Союз рухнул, то и прогресса в нем никакого не было. Метафизики, что поделаешь! Для них если человек умер, значит, он и не жил! Если жизнь на Земле рано или поздно загнется (а если не перебираться на другие планеты, она неизбежно загнется), значит, и прогресса на Земле никакого не было, от инфузории – туфельки до свободного коммунара.

Страшный в СССР был прогресс, печально, что не получился более прогрессивный вариант прогресса, что сил для этого не хватило, ума и объективных условий, но если уж получился такой вариант прогресса, то жить дальше нужно исходя из новых обстоятельств, созданных именно им…

Основатель украинского социализма Михайло Драгоманов, когда был еще не украинским социалистом-политэмигрантом, а левым либералом-украинофилом и профессором истории, замечательную книжку написал с разбором одного конкретного случая диалектики прогресса. Называется книжка «Вопрос об историческом значении Римской Империи и Публий Корнелий Тацит». Издана она была в 1869 г. и переиздана в 2011г. в сборнике «Невiдомий Драгоманов». Диалектическая очень книга, хотя сам Драгоманов, как позитивист, слово это и не использовал.

Когда Драгоманов книгу эту писал, считалось обычно, что Римская Империя – это упадок сравнительно с Римской Республикой. Вместо республиканских доблестей – позорное раболепие, вместо брутов и катонов – нероны и калигулы, вместо свободы римского гражданина – рабство подданных императора. Вот так разлагалась-разлагалась Римская Империя, пока через 500 лет не умерла.

Штука в том, что свобода Римской Республики – это именно свобода РИМСКОГО ГРАЖДАНИНА. А подавляющее большинство населения Римской Республики к моменту ее краха гражданских прав никаких не имело. Речь идет не только о рабах, которые составляли меньшинство населения страны, но и о лично свободных жителях Италии и провинций. И грабились провинции героями республиканской доблести, сенаторами-олигархами нещадно. И в течение 100 лет примерно – от Тиберия Гракха до краха Римской Республики – шла упорная борьба низов общества – провинциалов, крестьян, рабов с олигархической верхушкой, борьба за преобразование олигархической республики, в которой несколько сот семей паразитировали на труде всех жителей Средиземноморья, во что-то иное, и более правильное.

И знала эта борьба наличие сформированных и организованных партий (редкое явление в докапиталистическую эпоху – есть, впрочем, версия об «античном капитализме» как социальном строе Древней Греции и Древнего Рима), многочисленные восстания, заговоры, войны, контрреволюционные и (реже) революционные диктатуры. То, что человек со средним знанием истории знает – братья Гракхи и Спартак – это лишь вершина айсберга.

Проигрывала одну за другой свои битвы демократическая партия – братья Гракхи, Луций Апулей Сатурнин (народный трибун 100 г. до н.э., убитый при таких же обстоятельствах, что и братья Гракхи, но не попавший в жизнеописания Плутарха, а потому и менее известный, чем они), Марк Ливий Друз (тоже народный трибун, убит сенаторами-олигархами в 90 г. до н.э.), участники италийской войны 90-88 годов, сторонники Мария, Спартак и союзник его Серторий (деятель радикального крыла демократической партии, римлянин, в 70-х годах до н.э возглавивший восстание местных народов Испании с требованием равноправия провинциалов с гражданами Рима. Известно о его союзе со Спартаком, другой вопрос, что в условиях тогдашних недостаточных коммуникаций союз не имел большого практического значения), Катилина, наконец. Не удалось всем им преобразовать Римскую Республику в федерацию равноправных народов, а систему земельных латифундий, основанных на рабском труде, в систему мелкокрестьянской трудовой собственности. Но и власть старой олигархии подрывалась в ходе всех этих классовых боев.

И победила третья сила, результат компромисса выродившегося демократического движения с прогрессивными олигархами. Цезаризм победил. Диктатор, опирающийся на армию, и проводящий прогрессивные реформы сверху (прогрессивные – это когда в интересах большинства народа. чтобы недоразумений не было, «реформы» Пиночета и Гайдара прогрессивными не являются). И хотя армия. конечно же, состояла в большинстве своем из выходцев из простонародья, и шли они за Цезарем не только за его красивые глаза и дар речи, но самостоятельная активность народных низов в этом перевороте приближалась к нулю. Низы шли за вождем и поддерживали его меры. Ну, как в Венесуэле Чавеса поддерживали в совсем недавние времена. Прогрессивный диктатор, опирающийся на пассивную поддержку народа:

«…чего не достигли реформаторы, то было взято революцией, дано агитаторами, честолюбцами. Переворот был далеко не привлекателен с виду, и по средствам, и по органам, но переворот был сделан, а революции не делаются на розовой воде, и перевороты совершаются далеко не так, как хотелось бы историкам. Не говоря о пролитии часто невинной крови, очень часто и много хорошего из старого порядка гибнет при установлении нового. Но при оценке этого нового нельзя становиться на точку зрения старого порядка, а нужно смотреть на то, достигли ли при перевороте чего-либо такого, чего не доставало при старом порядке и что было, однако, существенно необходимо для общественного организма. При этом, смотря спокойно-исторически на ход переворота, придется признать, что количество пролитой крови и степень утраты при новом порядке хорошей стороны старого прямо зависят от степени эгоистического, безрассудного упорства старого порядка уступить вновь возникшим потребностям» (Невiдомий Драгоманов. К., 2011, с. 16).

Кривым оказался путь прогресса в Средиземноморья рубежа двух эр, очень кривым. Куда прогрессивней было бы, если бы Спартак и Серторий победили. Но на нет и суда нет. Не смогла победить демократическая партия в Римской Республике своими силами – из-за собственной слабости, обусловленной объективными причинами, из-за ошибок субъективных и случайностей впридачу. Из-за чего бы то ни было, но не смогла. И пошел прогресс очень кривым и неприятным путем.

И нероны, калигулы, раболепство перед властью, все это было. Но, доказывает Драгоманов, если уровень свобод римского гражданина при Империи резко понизился, то уровень свобод всех прочих начал повышаться. Провинции перестали быть объектом тотального и беззастенчивого грабежа, став объектом рассчитанной на долгий срок эксплуатации. Постепенно стали вводиться меры по ограничению рабства.

Так что – да здравствует Цезарь?! И его преемники – прогрессивные нероны и калигулы! И на свалку истории реакционеров Брута, Кассия и Катона! Тогда почему симпатии вызывают именно эти последние? В чем здесь причина, кроме свойственного людям сопереживания побежденным (побежденным проще – они искупили своим поражением и гибелью все свои преступления и пороки и переложили их на несчастных победителей – как уж там у Бюхнера в «Смерти Дантона» Робеспьер говорит, обращаясь к Христу: «Да, я кровавый мессия! Да, я устраиваю Голгофу не себе, а другим!.. Тот спас людей своей кровью, а я — их собственной. Он заставил их самих согрешить, а я беру грех на себя. Он испытал сладость страдания, а я терплю муку палача. Кто принес большую жертву — я или он?»). Почему деятели буржуазных революций 17 – 18 веков, воспитывавшиеся на книгах Плутаха, те же якобинцы, например, симпатизировали именно вождям сенатской олигархии Бруту, Катону и Цицерону, а не вождям демократической партии Катилине и Цезарю, хотя, казалось бы, все должно было быть наоборот.

Свобода Римской республики и ее доблесть были свободой и доблестью римского гражданина – но они были, тогда как при Римской Империи расширилась гражданская свобода провинциалов, но исчезла политическая свобода кого бы то ни было. В этом трагическая диалектика того прогресса двухтысячелетней давности. И в этом причина наших симпатий к верным и доблестным борцам за свободу для своего класса вроде героического ростовщика-республиканца Брута.

Так что противоречивая штука прогресс, расширение свободы в одних отношениях нередко сопровождается снижением свободы в других. Вот баба моя меня недавно вопросом ошарашила – при капитализме я, если захочу, смогу заработать и накопить деньги и потом несколько месяцев, положим, не работать, медитировать и о жизни думать. А при этом вашем либертарном коммунизме денег не будет и я все время работать буду должна – а если мне совсем не до того, меня если любовник бросил («нет, я не о том, о ком ты подумал, если что, я вообще»), мне в себя прийти надо и о жизни поразмышлять. А коммуна говорит – какой любовник, какая медитация, срочно нужно на картошку ехать, так как при нашем либертарном коммунизме картошку каждая коммуна сама для себя выращивает, урожай не соберешь в августе – потом ни тебе драников, ни печеной картошки, ни жареной.

Очень противоречивая штука прогресс. И революция – период максимально ускоренного прогресса – штука еще более противоречивая. Революция – это попытка человеческого разума и воли поставить под свой контроль темные и бессознательные силы природы и истории, попытка повернуть нечеловеческую колымагу движения обретшей сознание материи на собственно человеческий путь. Не удавались никогда еще в полном объеме все эти попытки. И не скоро еще в полном объеме удадутся. Терпели все революции поражения – в своей утопической цели.

И одерживали победу – в своем реальном значении. Хотели всего, получили что-то. Хотел идеальную красавицу, умницу и родную душу – получил обыкновенную бабу со своими достоинствами и недостатками (та сама идеальная красавица такой оказалось). Муторная и долгая история, пока вот так, шаг за шагом, ценой огромных жертв, потерь и разочарований, поколение за поколением дойдут до своей цели.

И мудрость эта печальная приходит в большинстве случаев только после событий. После революции и ее иллюзий. И после пережитого разочарования в ней и краха этих иллюзий. А когда мудрость эта пришла, мудрость, что прошлая революция хотя и не достигла всего, чего хотела, но не была напрасной, – значит, кончилась эпоха Реставрации, назрело время новой Революции. И новых ее иллюзий и заблуждений, сквозь которые человечество к истине и идет – и без которых оно до истины не дойдет никогда.

А когда революция начинается, забывается массовым движением прежняя мудрость, хочется, отдавая все – жизнь свою, все и получить. Получить прямо счас, через три недели, на Земле Царство Божие, Строй Совершенного Равенства, Коммунизм, как его еще назвать.

Не получается. Условия не созрели. Грубые объективные материальные условия. И крайняя партия, которая мечтала получить все и сразу, оттесняется, а нередко и уничтожается партией революционных реалистов. Так в эпоху первой буржуазной революции Нового Времени – гуситских войн в Чехии, хилиасты – адамиты, сторонники немедленного тысячелетнего Царства Божия, были уничтожены сторонниками Яна Жижки, во Французской революции «бешеные» – якобинцами, в Революции 1917-1921 годов анархисты и левые эсеры – большевиками. Достается хилиастам завтра, они – победители завтрашнего дня (который, правда, все никак не наступает), а их революционные противники получают сегодня, как победители в настоящем. Можно, конечно, в связи с этим осудить Яна Жижку, Робеспьера или Ленина, но полезнее будет понять, почему победили именно они, а не их крайне левые противники.

Об адамитах- хилиастах, их лидере Мартине Гуске, и их противниках – Яне Жижке и других умеренных таборитах, есть прекрасное марксистское исследование чехословацкого историка Й. Мацека «Табор в гуситском революционном движении», изданное в русском переводе в СССР в середине 1950-х годов. Сочувствует он адамитам – и видит прекрасно их обреченность.

Не умели средневековые крестьяне воевать, не умели после того, как в раннем средневековье произошло разделение общественных функций труженика-землепашца и воина. Поэтому во время крестьянских восстаний в Западной Европе толпы не умевших воевать крестьян громились в первом бою небольшими отрядами умевших воевать рыцарей. Во время Жакерии во Франции (1358год) был случай, когда 40 рыцарей разогнали отряд из 2 тысяч крестьян. Чтобы успешно противостоять врагу, нужны были люди, умевшие воевать, которые возглавили бы крестьян. Во время Крестьянской войны в Германии ландскнехты, наемные солдаты, крестьянские сыны, предлагали крестьянским отрядам свои услуги – но крестьяне, по мужицкой жадности, не захотели с ними добычей делиться – и пошли с грустью в сердце ландскнехты наниматься к карателям – жить-то надо…

А вот там, где, как в России и в Украине, возглавляли крестьян умевшие воевать казаки, история крестьянских восстаний по-другому выглядела, и были в ней не только разгромы, но и замечательные военные победы.

А в Чехии в начале 15 века поддержало революцию обнищавшее малоземельное рыцарство, ненавидевшее крупным земельных магнатов, католическую церковь и городских патрициев – немцев. Именно эта среда дала таборитскому движению всех его военных командиров – первого военнного гетьмана Табора Николая из Гуси (он левее Жижки был и сочувствовал адамитам, но рано погиб в результате несчастного случая – упал с лошади), Яна Жижку и последнего командира непримиримых таборитов Яна Рограча, который после разгрома таборитов под Липанами в 1434г. еще три года удерживал последнюю крепость – Сион, а когда после падения Сиона его израненного привели к императору Сигизмугнду, плюнул в того, и сказал: «Я жалею, что мне в бою не выбили глаза, чтобы я не видел тебя, богомерзкую собаку». Именно эти разорившиеся рыцари, поддержавшие революцию, придумали замечательную военную тактику, благодаря которой табориты громили доселе непобедимую рыцарскую конницу – так громили, что во время Пятого крестового похода феодальной Европы против маленькой Чехии собранные со всей Европы рыцари в панике разбежались, едва только услышали, чсто к ним приближается таборитское войско. Именно благодаря такой тактике табориты, даже потерпев поражение от чашников – умеренных гуситов из чешской знати и бюргерства, вынудили феодальную Европу признать равноправие гуситства с католицизмом в стране – первый случай в средневековой Западной Европе, почти за сто лет до Реформации. Именно они, Ян Жижка и табориты, завоевали для Чехии 200 лет относительно свободной и зажиточной жизни – до битвы при Белой Горе, в 1619г., в совсем другую уже эпоху.

Но эти рыцари, пусть разоренные и обнищавшие, естественным образом по своему социально-классовому положению других взглядов придерживались. чем коммунисты-адамиты, не признававшие дисциплину и бегавшие голышом, как Адам и Ева. И возьми верх последние (а взять верх над Жижкой и его сторонниками они и не могли – из-за неумения воевать), был бы разбит Табор в первом серьезном бою с католическим войском. Умерли бы зато как непримиримые идейные анархо-коммунисты, а не как презренные «революционные оппортунисты»!

Так что кривым путем идет исторический прогресс. Партия будущего должна в настоящем проиграть, а побеждает партия настоящего.

Это не означает. что усилия и жертвы партии будущего, крайне левых течений буржуазных революций были бесплодны, и что адамиты, «бешеные», махновцы и левые эсеры были только бесплодными экстремистами и инфантильными дурочкАми. Конечный результат исторического процесса является равнодействующей борьбы разных классовых сил и тенденций, и если крайне левая партия терпит поражение, она смещает итоговый баланс сил более в пользу трудового народа. Не будь адамитов, «бешеных», махновцев и т.д. – конечный результат соответствующих революций оказался бы еще более неблагоприятным для общественных низов, чем он оказался на самом деле. Кроме того, эти крайне левые партии готовят идейное, моральное и прочее наследство для будущего – для последней революции, которая все откладывается, но когда-нибудь, быть может, придет.

Революционная партия будущего делает свое прогрессивное дело, революционная партия настоящего – свое. Матери-истории нужна и та, и другая.

Как мне по этому поводу один замечательный товарищ-анархист написал:

«Ага. Бешеные делали свое дело, Робеспьер – свое. Диггеры свое – Кромвель – свое. Бегарды (т.е. адамиты) – свое, Жижка – свое. Кронштадцы – свое, Троцкий – свое. Отсюда вывод – тот, кто работает на сегодня – враг тому, кто работает на завтра. Ты что думаешь, я шучу? Я прекрасно понимаю, что завтра ты будешь отдавать приказ о моем аресте и расстреле. Или петь панегирики тем, кто будет отдавать этот приказ. Ты, может быть, тоже словишь свой ледоруб, но тебя как мазохиста это устраивает. А меня – нет. Поэтому я не собираюсь помогать тем, кто “работает на сегодня” – то есть против завтра».

До недавних пор все разговоры в левом движении о том, кто кого после революции будет расстреливать, кто станет новым Махно, кто – новым Троцким, и кто – новым Сталиным, смешны были донельзя. Но сейчас в ходе революции в Украине «Боротьба», например, и анархисты – сторонники революции стоят на разных сторонах баррикады – не в переносном, а в прямом значении этого слова. А в будущем всякие еще более интересные повороты событий возможны. Поэтому на прямо и честно заявленную позицию ответить надо тоже прямо и честно.

Взаимная резня в революционном лагере, резня между «партией будущего» и «партией настоящего», между «махновцами» и «большевиками» – плохое дело. Ослабляет она общий революционный лагерь, ускоряет и усиливает неизбежный процесс деградации революции, ее перерождения, делает конечный результат революции менее благоприятным для трудящегося класса, чем он мог быть, не будь такой резни. Знали это, большевики, кстати, по опыту Великой Французской революции, поэтому до поры до времени старались держать в рамках свой террор против своих врагов слева. Но в итоге не вышло у них ничего. Все кончилось 1937 годом.

Поэтому на будущее единственное средство удерживать в каких-то рамках неизбежную борьбу в революционном лагере, борьбу между партией настоящего и партией будущего, борьбу между «большевиками» и «махновцами» (называться они, ясное дело, по-другому будут, будущие «большевики» вполне могут себя анархистами называть и на Махно ссылаться, а будущие «махновцы» – на Ленина), – это избавляться от манихейского представления о борьбе абсолютного зла с абсолютным добром. Мы – свое хорошее дело делаем, наши противники – свое, для революции нужны и мы, и они, и без любой стороны этого противостояния конечный результат революции хуже будет. С таким подходом можно друг с другом бороться, а уж совсем при крайнем случае – и постреливать, но без излишнего ожесточения и озверения. Края знать. Как в эпоху до тотальной войны регулярные армии воевали, а не как две секты религиозных фанатиков, каждая из которых хранит абсолютную истину в кармане.

А вообще, что касается прогресса, то был он в старые времена. когда существовало революционное движение, а не левацкое убожество, основой убеждений подавляющего большинства участников этого движения. Вот что, например, писал П.Б. Аксельрод другану своему и единомышленнику Г.В. Плеханову по поводу появившегося только что на свет божий бернштейнианства:

«”Внутренним   двигателем   моего идеализма, всей моей общественной деятельности служила и служит мысль о бесконечном…   прогрессе человеческой породы. И cтранное дело: чем нагляднее передо мной выступает неказистость   современной   человеч[еской]   натуры,   тем страстнее   я   мечтаю   об   ее   совершенствах в будущем – через тысячелетия… А вот, поди же ты, эта бесконечно далекая перспектива, с   ее   “Uebermenschen” [сверхчеловек – нем.] является для меня импульсом, источником, как бы это сказать, вдохновения… Мне кажется, что психологический корень этой странности… сидит в своем роде религиозном чувстве, которое я иначе не умею охарактеризовать, как словами: преклонение перед мыслью, сознанием, духом достигает у меня степени фанатизма или энтузиазма… Если нет   бога,   создавшего вселенную, – и слава ему, что его нет, ибо царям мы можем хоть отрубать головы… – то подготовим появление породы богов на земле, существ   всемогущих разумом и волей, наслаждающихся сознанием и самосознанием, способных мыслью обнять мир и править им, – вот психологическая основа всех моих духовных и социальных стремлений, помыслов и действий…

И вот эта самая идея относительно бесконечного совершенствования земной природы, в лице человечества, начинает в последние годы становиться предметом снисходительной иронии декаденства… не только среди буржуазных hommes d`esprit [интеллектуалов – фр.], но и среди наших hommes d`esprit… И вот я смотрю на статьи Бернштейна, как на одно из проявлений и логических или психологических последствий этого manque de foi [недостаток веры – фр.] в прогрессивное движение человечества… Если ты можешь представить удручающее   действие, которое на меня должен был произвести этот разнообразно проявляющийся

пессимизм, то ты поймешь, почему последние статьи Б[ернштейна] могли меня не затронуть за живое… И если уже стоять на точке зрения, обрекающей человечество на вечное скотство, не допускающей возвышения его   до   полной   разумности,   то филистерски-черепашье движение, рекомендуемое Берн[штейном], представляет даже некоторое преимущество перед методами Sturm und Drang [буря и натиск – нем.]: по крайней мере, меньше крови будет стоить, да и меньше поводов будет целым нациям зазнаваться до такой степени, как это с французами случилось.

Путь скучный, несомненно, но ведь только для отдельных единиц, ведет он ведь к тому же, к чему и более рев[олюционные] методы могли бы привести”. 13.» (цит. по С. Бэрон. Плеханов – основоположник русского марксизма. СПб, 1998, сс. 249-250)

Замечательная очень цитата, позволяющая в святая-святых, в самую душу революционера старых времен заглянуть. Чего он хотел и что им двигало. Не просто у буржуев богатства отобрать и рабочим дать, не просто добиться введения 8-часового рабочего дня и парламентской республики, не просто даже социализировать промышленность и земледелие и ввести власть общих собраний. Все это – лишь средства к цели. А цель – «бесконечное совершенствование человеческой природы», цель – подготовить «появление породы богов на земле, существ   всемогущих разумом и волей, наслаждающихся сознанием и самосознанием, способных мыслью обнять мир и править им». Преклонение перед мыслью, сознанием, духом, достигающее степени энтузиазма и фанатизма.

Очевидна перекличка всего этого с идеями Н.Ф. Федорова, мыслителя, не имевшего никакой связи с революционным движением. искренне считавшего себя убежденным православным – и одновременно размышлявшего о проблемах полного овладения человеством пространством и временем и о воскрешении мертвых с помощью достижений науки. Великое было время – время, когда революционеры не фыркали еще на прогресс и не боялись прогресса, но считали себя авангардом прогресса, выразителями самого прогрессивного егонаправления, время великих деяний – и великих идей. Не защита зверьков, не эколожество, не страх прогресса и не желание затормозить его – вперед, только вперед!

Могут ли быть реализованы идеи Федорова – мы не знаем. Наши правнуки, пожалуй, тоже не узнают – разве что когда их вместе с нами воскресят через немалое количество лет)). Если могут быть реализованы в полном объеме, только тогда смогут быть исправлены все несправедливости прошлым времен, жертвы прогресса будут искуплены, Сталин как брат родной обнимется с умершим от голода лагерным доходягой, и вообще будет то, что слабое предчувствие древних называло раем.

Если могут быть реализованы лишль в неполном объеме, т.е. если поднимется человечество до огромной, но не безграничной степени могущества, жертвы прогресса не получат искупления и останутся навеки умершими в страданиях и муках, но плоды и результаты их мук окажутся полезными для грандиозного взлета человечесьтва – что ж, тоже неплохой результат. Лучше, чем если бы эти страдания и муки остались не имевшими последствий и исчезнувшими беследно.

А если сгубит капитализм человеческий род, если исчезнут живые и с ними память о мертвых, и на долгие миллиарды лет останутся в этом клочке Вселенной лишь атомы и пустота, что ж – мы не смогли предотвратить этот результат, но сделали все для его предотвращения, все, что было в наших силах. Мы исчезнем в ничто, от нас не останется и следа, но когда-то мы жили. Страдали, мучились, радовались, исследовали мир. Миру это все равно, но нам, пока мы жили, было не все равно…

Трагическое восприятие мира присуще историческому материализму. Нет у него утешений и нет иллюзий. Трудно жить со знанием – с верой жить куда проще…

Врезалась мне в память когда-то, давным давно, цитата из такой сугубо научной работы Маркса, как «Теории прибавочной стоимости». Настолько врезалась, что при написании этого опуса не поленился ее найти и привести:

«Рикардо рассматривает капиталистический способ производства как самый выгодный для производства вообще, как самый выгодный для создания богатства, и Рикардо вполне прав для своей эпохи. Он хочет производства для производства. и он прав. Возражать на это, как это делали сентиментальные противники Рикардо, указанием на то. что целью не является производство как таковое, значит забывать, что производство ради производства есть не что иное, как развитие производительных сил человечества. т.е. развитие богатства человеческой природы как самоцель. Если противопоставить этой цели благо отдельных индивидов, как делал Сисмонди, то это значит утверждать, что развитие всего человеческого рода должно быть задержано ради обеспечения блага отдельных индивидов, что. следовательно, нельзя вести к примеру скажем, никакой войны, ибо война во всяком случае ведет к гибели отдельных лиц (Сисмонди прав лишь против таких экономистов, которые затушевывают этот антагонизм, отрицают его). При таком подходе к вопросу остается непонятным то, что это развитие способностей рода «человек», хотя оно вначале совершается за счет большинства человеческих индивидов и даже целых человеческих классов, в конце концов разрушит этот антагонизм и совпадет с развитием каждого отдельного индивида; что, стало быть, более высокое развитие индивидуальности покупается только ценой такого исторического процесса, в ходе которого индивиды приносятся в жертву. Мы не говорим уже о бесплодности подобных назидательных рассуждений, ибо в мире людей, как и в мире животных и растений, интересы рода всегда пробивают себе дорогу за счет интересов индивидов, и это происходит потому, что интерес рода совпадает с интересом особых индивидов. в чем и состоит сила последних, их преимущество» (К. Маркс. Теории прибавочной стоимости, ч. II, с. 123. М., 1978).

Тут трагический гуманизм Маркса доходит до того, что он прямо солидаризируется с требованием крупнейшим английским экономистом (а по совместительству – биржевиком) начала 19 века Давидом Рикардо «производства для производства» – не для удовлетворения потребностей человека Маркс прямо говорит, что Рикардо был прав, поскольку производство – это выражение деятельностной силы человека, и рост производства – это увеличение производительной мощи человеческого рода, «развитие богатства человеческой природы как самоцель»…

А производство для производства – это работающие по 12 часов 7-летние дети, это умершие с голоду крестьяне Индии и Украины и много других картинок того же рода….

Трагическая дилемма. Ни про одну из ее сторон нельзя забывать, если мы хотим добиться того, чтобы прогресс человечества по-другому повернул. Ни про рост производства – иначе станет мы лживыми реакционерами, которые пользуются плодами этого оплаченного страшной ценой роста производства, сами его еще и критикуя. Ни про умерших с голоду крестьян – иначе будут приноситься в жертву все новые и новые поколения.

Хотел Маркс, а с ним – и другие революционеры, марксисты и немарксисты, того, чтобы прогресс перестал быть колесницей индийского божества Джаггернаута, давящей поколение за поколением, Молохом, питающимся кровью из черепов убитых. Не получилось тогда. Придется пробовать снова и снова. Пока не получится.

А если откажемся, лучше от этого не будет. Удушливая ночь реакции, стоящая над миром с конца 1980-х годов и только сейчас начавшаяся развеиваться живительными ветрами революций, дала убедительные доказательства, что стоит сделать реакции хоть одну уступку – так она заберет все. Протянешь палец – останешься без руки. Откажешься от борьбы за прогресс – получишь такое господство реакции, что самый противоречивый и страшный прогресс куда милее. Опустишь руки, разочаровавшись в возможности построения на Земле рая – и на Земле наступит ад. Прогресс невозможен – получайте самодержавие, получайте православие, получайте всевластие ментов, жуликов и воров! Не боритесь за что-то – у вас отнимут все!

Но чтобы впредь катастрофических разочарований поменьше было, чтобы не получалось, что не сумел стать ангелом – так стану свиньей, и что не получилось построить коммунизм, так вернемся к феодализму, трезво-реалистический подход вырабатывать надо и знать, что результат наших действий по-любому не совпадет со всем, чего мы хотели. Хотели все. Получим что-то. Этого достаточно.

Но нужно вернуться к заметке Шрайбмана о Беньямине. Вообще в этой статье мысль круговые движения совершает, одну и ту же вещь с разных концов рассматривает. Сложная уж больно тема. Сложная и важная.

Шрайбман пишет:

«Думаю, все сказанное относится и к современным левым, с их рассуждениями о прогрессивности СССР. Строили заводы, развивали науку, образование и медицину, таковы факты. А что государственная бюрократия, взяв в собственность фабрики и заводы, эксплуатировала там работника, что голодали десятки миллионов, а умирали миллионы, что были убиты лучшие представители революционного самоуправления 1917 г, что выгребные ямы и прочее, так то побочный продукт прогресса, развития, нечто второстепенное…»

Интересное рассуждение. Только можно ведь и по-другому сказать. Государственная бюрократия, взяв в собственность фабрики и заводы, эксплуатировала там работника, голодали десятки миллионов, умирали миллионы, были убиты лучшие представители революционного самоуправления 1917 г, выгребные ямы и прочее, таковы факты, а что при этом строили заводы, развивали науку, образование и медицину, так это побочный продукт большевистской контрреволюции, нечто второстепенное.

И опять-таки интересно – влияло ли строительство заводов, развитие науки, образования и медицины на жизнь людей, или это было для них и впрямь побочное. И лучше ли, когда бюрократия, приватизировав заводы, продолжает эксплуатировать там работников (больше, чем в позднесоветские времена, хотя и не больше, чем во времена сталинские!), когда в 1990-е годы голодали десятки миллионов, а лучшие представители революционного самоуправления не были убиты лишь в связи с их отсутствием (Сталин постарался традицию эту выкорчевать!). Что лучше – чудовищный прогресс или чудовищная реакция?

Книжку вот недавно прочитал – известного ультраправого деятеля В. Шульгина, прожившего очень долгую жизнь, многие десятилетия непримиримо боровшегося против СССР, а в конце 1950-х годов, по выходу из советской тюрьмы признавшего прогрессивный характер Советского Союза хрущевских времен. Сдержанная книжка его, «Письма к русским эмигрантам», не лебезит он перед властями Советского Союза и от прошлого своего и не думает отказываться.

Один аргумент в доказательство прогресса в СССР в хрущевские годы мне понравился. Очень уж материалистический:

«Может ли быть высокий уровень жизни там, где людей заедают клопы? А вот люди известного возраста прекрасно знают, что раньше провинция, а иногда и матушка-Москва страдали от клопов. Теперь клопов нет. И это великое достижение сравнительно недавних дней» (В.В. Шульгин. Письма к русским эмигрантам. М., 1961, сс. 17-18).

Мелочь, конечно, клопы – для тех, кого они не заедают.

Или еще пример. В тех местах. откуда я родом, до 1917г. крестьянство местное поголовно трахомой болело – из-за антисанитарных условий жизни. Трахома – это болезнь глазная, к слепоте нередко приводит. Кончилась там к 1950-м годам трахома, не стало ее. Большевистские чудовища с антисанитарными условиями жизни покончили. Пусть и далеко не сразу. Пусть и чудовищной ценой. Но покончили же, сволочи.

Причем – да. сволочи. Но с трахомой покончили. И помнить надо одинаково сильно как то, что сволочи, так и то, что покончили с трахомой. Такова вот диалектика прогресса.

Книжку просматривал как-то – изданный в 1963 году сборник воспоминаний о не самом хорошем человеке из большевистской партии – об Александре Косареве. Родился он в 1903 году в Мосве, работал с 9 лет на цинковальной фабрике, в 1917 году с головой ушел в революцию, пацаном еще, сражался в гражданскую. организовывал комсомол, в 1929 году был избран его Генеральным секретарем, в каковом качестве и проводил верно сталинскую линию, до тех пор, пока в 1938г. сняли его с должности за потерю бдительности и попустительство врагу, тогда же арестовали. а в 1939 году после пыток и избиений – причем, не признался же, зараза. я, мол, перед партией чист, и клеветать ни на кого не буду, – расстреляли. Не самый хороший человек, даже из большевиков. Только я о другом.

Не жили на цинковальной фабрике, где он работал пацаном, долго. Химия. Умирали к 30 годам после страшных болей. Так вот – если бы за 5 минут до того, как в феврале 1917года Сашка Косарев пробрался к фабричному гудку и включил его на всю катушку – кончай работу, мужики, в стране революция! – ему показал бы кто-то две картинки его жизни, выбирай мол, как ты решишь, так и будет, что бы он выбрал?

Расквитаться сполна с теми, кто из него и из таких, как он, пацанов и девчат все соки выжимал, гнать белую сволочь в хвост и в гриву в гражданскую, работать на износ – но не ради того, чтобы с голоду не подохнуть, а ради блага всех людей, как он его понимал, прожить жизнь яркую и человеческую (не добрую, не справедливую, не праведную – но человеческую, со всеми человечьими добром и злом), руководить всей советской молодежью, верно служить партийному руководству и товарищу Сталину, скрывая грызущие иной раз душу сомнения, а потом быть арестованным людьми, которых ты считал своими. и после пыток и издевательств (не от врагов! от своих! – нет ничего страшнее, кто через что-то проходил, когда близкие друзья и родная партия предавали, тот поймет) быть расстрелянным в 36 лет. И чтобы потом тебя реабилитировали, книжки о тебе писали, вспоминали – кто добрым, кто злым словом.

Или работать на износ на этой цинковальной фабрике – или на еще какой-то аналогичной хрени, в праздники водку пить водку, чтобы забыть хоть на день об обреченной и бессмысленной жизни, уныло и без интереса (какой тут интерес, все силы изнашиваются на работе) трахаться с девками, а потом – с надоевшей женой, наплодить с ней несколько ребят, обреченных на такую же участь   – и умереть из-за полученной на работе болезни, на лечение которой денег нет, все в те же 36 лет, и быть всеми забытым и ненужным.

Так вот. Не уверен я, какой бы он выбор сделал. Очень не уверен.

А авторша одного из воспоминаний в этой книжке, девчонка, которая с ним на этой цинковальной фабрике работала, в период СССР стала крупным ученым – химиком, репрессирована не была, прожила во всяком случае до 1960-х годов, а возможно, и дольше. Что ее ждало бы, девчонку с цинковальной фабрики, в Российской Империи, не будь 1917 года?

Косарев здесь, собственно, для примера взят. Подобный вопрос можно обо всем его поколении задать.

Вот Артем Веселый например. Замечательный советский писатель, автор гениальной книги о революции «Россия, кровью умытая». Николай Иванович Кочкуров его звали, сын волжского крючника, из самых, то есть, низов пролетариата. А о крючниках википедия пишет: «При удобных условиях погрузки и выгрузки, хорошей погоде и расторопности крючники зарабатывали в день достаточно много — до 5 руб. Ненастная погода и праздники останавливали работу крючников, и те за бездельем обыкновенно пропивали почти всё, заработанное ранее. В такие дни пьяный разгул, ссоры и драки между крючниками были обычным делом.

Чрезмерное напряжение мускулов и постоянное давление значительной тяжести (от 66 до 200 кг) на все части тела порождали у крючников грыжи, потерю упругости в мышцах ног и хронические боли в области поясницы, на которую при переноске и приходилась вся тяжесть. Также крючники не были застрахованы от случайных падений с ношей в воду с ушибами и увечьями. Уже к 40 годам многие крючники становились дряхлыми и мало на что способными инвалидами». http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%80%D1%8E%D1%87%D0%BD%D0%B8%D0%BA

Избежал подобной судьбы Колька Кочкуров, с марта 1917 года в 18 лет в большевистскую партию вступил. Всю революцию сражался за нее словом, пером и маузером. А в 1920-е годы писателем стал. На мой взгляд, рядом с Андреем Платоновым стоЯщим писателем – лучшим писателем народной революции. А в 1938 году был расстрелян. Вот опять-таки, предложи ему бог или черт в марте 1917 года, когда он с горящими глазами шел к большевикам записываться, выбор делать – запишешься счас к большевикам – проживешь такую вот жизнь и расстреляют тебя через 21 год молодым еще, и дети от всех твоих жен сиротами останутся. А не хочешь, не надо, переиграем мы время, не будет никакой революции, проработаешь ты, как батя твой, на купчин толстопузых крючником и будешь через тот же 21 год как «дряхлый и мало на что способный инвалид» на паперти на водку и закуску милостыню просить. Что выберешь?

Или Николай Островский (1904 – 1936), до революции – мальчик на побегушках в привокзальном буфете, которого мордой об стол господа тыкали. А потом – боец Красной Армии в гражданскую. И потом – автор одной книги, но такой книги, которая душу поднимать миллионам и миллионам долгие десятилетия будет.

Не погиб он от сталинского террора. С ним страшнее все вышло. От ранений в Гражданскую да от антисанитарии и холода в период сразу после нее в организме его страшная болезнь развиваться начала, такая болезнь, что все суставы деревенеют и подвижность теряют, зрение исчезает. И сплошная, все время подряд боль во всем теле. Неподвижность, слепота, боль, ад.

А он книгу писал – еще сохранявшими подвижность пальцами. Несмотря на боль, неподвижность и слепоту. Книгу о себе и таких как он. О тех пацанах, которые с большевиками пошли не за госкапитализм воевать – за светлое царство социализма. чтобы никто никого никогда унижать больше не смел. Слабую книгу – если ее с Львом Толстым сравнивать. И сильную книгу – такую книгу, которая за душу пробирала и на бой звала. «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не жег позор за бесцельно прожитое прошлое, за подленькие и мелочные годы, чтобы умирая. мог сказать себе – вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества» (Н.А. Островский. Как закалялась сталь).

И ему – предложи бог или черт в феврале 17 года такой выбор – что бы он выбрал?

Три судьбы эти, случайно, наугад выбранные, а можно к ним еще миллионы судеб добавить. Судеб трудовых людей русского и других народов, кто в 1917 году на великую революцию поднялся. Тех, кто хотел всего, получил что-то и заплатил за это огромную цену. Не было того, что злодеи – большевики провели всех как несмышленышей. Сами выбор делали. Сами и ответ держали.

Проиграли они свою битву, да не совсем проиграли. Не получилось всего достичь, но и достигнутого хватило, чтобы судьбу 20 века определить.

Шрайбман пишет:

«Он просто спрашивает: какое дело до этого вашего прогресса целым поколениям людей, испытавшим ужасные страдания в результате эксплуатации, террора? Они же лишены возможностью пользоваться плодами прогресса».

В самом деле, советские люди, испытавшие ужасные страдания в результате эксплуатации и террора, были лишены возможности пользоваться канализацией, водопроводами, больницами, социальной мобильностью и т.д.? В самом деле, уничтожение клопов и трахомы, рост продолжительности жизни, доступ к знаниям, уничтожение детской смертности и т.д. не имели отношения к их жизни?

Сталинисты помнят одну сторону медали. Прогресс. А остальное снисходительно списывают на издержки прогресса, мол, «лес рубят – щепки летят».

Только обратное общее место, любимое всеми либералами, а вслед за ними и анархистами, ничуть не лучше. Когда помнят издержки прогресса – и не помнят самого прогресса. Антагонистического, страшного и кровавого прогресса, каким он всегда бывает и не может не быть в классовых обществах.

Кто жил в эпоху перестройки, те помнят тогдашние популярные присказки в духе «Все прогрессы реакционны, если рушится человек». Это либералы тогдашние говорили про злых прогрессистов – большевиков. Через пару лет человек стал так рушиться, как не рушился он в СССР уже лет 40, со смерти Иосифа Виссарионовича – а прогресса при этом не было.

Человек вполне себе рушится и без всякого прогресса, в том состоянии, которое было до искомой точки отсчета (т.е. до 1917 года)   он рушился еще как. И после искомой точки отсчета (после 1991 года) – рушился тоже. А вот прогресса не было. Не росли после 1991 года производительные силы и не уменьшалась власть человека над человеком.

Лжива и лицемерна насквозь формула, что «счастье человечества не стоит и одной слезинки ребенка». Она основана на логической подмене, на мошенническом нечистом фокусе. Ведь если счастья человечества нет, это как раз и значит, что слезинки ребят водопадами текут. И не только слезинки. И кровушка людская потоками льется – без всяких там радетелей за счастье человечества, а просто усилиями циничных корыстных господ.

Чтобы прекратить такое состояние, революция и делается.

Шрайбман заканчивает свою заметку так:

«Вот, предположим, угнетенные прониклись таким [прогрессистским] отношением к миру, к самим себе. Много революций они совершат, будучи носителями подобного мировоззрения?»

Могу успокоить – современные угнетенные избавились от такого отношения к миру, избавились от «оптимистического кретинизма» – и никаких революций именно поэтому не делают. Приняли они концепцию упадочных идеологов упадочного капитализма, что прогресса в мире нет, что прогресс – лишь «выгребные ямы с еврейскими профессорами» и груды развалин, а потому и рыпаться не надо. Будешь рыпаться – еще страшнее будет. Совершишь революцию – получишь каку. С таким подходом ничего не остается делать, кроме как терпеть.

А вот те, кто не терпели, те угнетенные, кто совершил Великую Французскую революцию и Великую Революцию 1917 года, те как раз были сторонниками прогресса – концепции, появившейся в массовом сознании как раз в 18 веке – Тюрго, Кондорсе и другие мыслители Просвещения ее выдвигали. Было плохо, нашими усилиями станет лучше. Не сразу все получится, но мы сделаем лучше, чем делали наши деды, а наши внуки сделают лучше, чем мы. А что сразу все не получится – тоже ничего страшного. Шаг за шагом – и придет человечество к цели. Правильная, оптимистическая концепция, мобилизующая волю на революционную борьбу. А Михайло Драгоманов, о котором речь уже шла, тот вообще писал, что «только вера в прогресс спасает людей от мизантропии и приучает мерить времена и лица меркой относительного совершенства» (Невiдомий Драгоманов. К., 2011, с. 40).

До Нового времени, кстати, более-менее постоянные революционные восстания были в старом Китае., восстания с достаточно разработанной идеологией. Только была это идеология не прогресса, а исторического круговорота. Пока правящая династия более или менее заботится об интересах народа, значит, почиет на ней благодать Неба, пошла династия против интересов народа – Небо лишает ее своего благословения, пришло время ее свергать и приводить к власти новую. И по новому кругу. Так и жили. И нового ничего не возникало. Цикл исторического круговорота феодального общества.

В отличие от революций капиталистической эпохи, которые все опирались на идею прогресса.

В самом деле. Вот думает сейчас мужик какой, подниматься ему на революцию (и отдавать ради этой революции свою единственную жизнь, если надо будет) или терпеть тихо, тешась маленькими радостями. Приходят к нему анархисты и говорят – будет в результате революции либертарный коммунизм. Только тертый он калач, помнит, что не вышло либертарного коммунизма, ни в 1793, ни в 1871, ни в 1917, ни в 1936, ни в 1956 годах. Столько революций было, а либертарного коммунизма нет. И гарантий никаких серьезных, что победит он в результате следующей революции, тоже нет. Мала очень вероятность, ничтожно мала. После крахов стольких надежд в революциях прошлого невозможно в нее всерьез верить.

И что тогда? Если будет не либертарный коммунизм, а полный пиздец? «Выгребные ямы с профессорами» – и ладно бы, только с профессорами! А на хера вообще тогда огород городить? Пиво есть, баба есть, что еще надо?

Говорить поэтому надо скромно и честно. Всего ты не получишь, даже если будешь изо всех сил бороться как раз за все. Но получишь многое. С угнетателями поквитаешься, решать судьбу общества будешь, если революция переродится (а она почти наверняка переродится) – в новый правящий класс войдешь, руссокомиссаром (укрокомиссаром, жидокомиссаром, ненужное вычеркнуть) станешь, судьбу мира на многие десятилетия вперед определишь, твои внуки жить лучше тебя станут (чем черт не шутит, может, уже твои дети). Есть смысл бороться и рисковать. Не либертарно-коммунистическая русская рулетка, где шесть патронов в револьвере. Не зря жили те, кто пошел в революцию в 1917 году. Всего не добились, добились многого. Мы добьемся еще больше. А наши внуки и правнуки – еще больше. Так, революций через 10 коммунизм и настанет.

Странная у людей психология. В бытовых вопросах умеют они просчитывать свои действия и не фантазируют о золотых горах и молочных реках. Устроился на хорошую работу – смогу расплатиться с долгами, начать копить на квартиру, жениться. Но хрустальный дворец себе не отгрохаю и в космос как турист не полечу. А в истории – все не так. Нет, чтобы рассуждать трезво и рационально – свергнем короля и помещиков, построим капитализм – светлое будущее всего человечества, со свободой слова и свободой умирать с голода. Так нет же, иллюзия на иллюзии: Свобода, Равенство, Братство, Всеобщее Счастье, прочие красивости и благоглупости.

Причина в том, что в больших исторических потрясениях их участники нередко жизнями своими расплачиваются за свои поступки. А жизнь у человека одна, отдавать ее за что-то мелкое и частное, за небольшой такой реальный прогресс, который всегда остается в сухом остатке после того, как улягутся волны революционного энтузиазма, людям не хочется, вот и строит их бессознательное иллюзии «это есть наш последний и решительный бой!». Ваш-то, может, и да, последний, а у человечества после вас еще столько боев будет…

Но скучно жить с таким знанием, сухо и неинтересно. Романтизьма нет. Вот и строят себе иллюзии.

Вот украинская революция 2014 года. Пресекла авторитаризацию страны, вовлекла в сознательную политическую жизнь миллионы людей, открыла всякие интересные возможности дальнейшего прогресса. Замечательно все это само по себе. независимо от того, что дальше будет и чем дело кончится. Так нет же, строят себе иллюзии, как прямиком в 2014 году к коммунизму переходить. Особенно, как я заметил, любят такие иллюзии строить те хорошие товарищи, кто в России живет и повлиять ни на что в Украине не может. Сделать реально ничего не могут – а реальное бессилие всегда градус словесного радикализма повышает. Долой «революционный оппортунизм», долой трезвый анализ реального соотношения классовых сил, долой ясное понимание – даешь пламенную либертарно-коммунистическую веру, она горами движет!

Блажен, кто верует, тепло тому на свете. Только дела энтузиастов нередко такими последствиями оборачиваются, что всем худо бывает – и самим энтузиастам тоже.

Вот левые эсеры например с их 6 июля. Хорошие ребята (пардон, товарищи феминистки, не только ребята, не только), смелые, искренние, идейные, честные, сердца горячие. Взыграло у них ретивое, что германский империализм с рабочим классом и трудовым крестьянством в Украине расправляется, что кровь там рабочая льется потоками, что крестьян порют, как при старом режиме, решили они немецкого посла в Советской России графа Мирбаха грохнуть. Сука был, Мирбах, слов нет, но речь не о том.

О последствиях речь. Левые эсеры так рассуждали – мы свергать большевиков не будем, власти мы не хотим, хотим мы помочь братскому украинскому революционному народу. Шлепнем мы Мирбаха, Германия войну Советской России снова объявит, а в этой войне мы против нее плечом к плечу с нашими товарищами – большевиками воевать будем и всем империалистам накостыляем по первое число.

А если не объявит? Или объявит и задавит сразу Советскую Россию? Или если большевики от того, что не посоветовавшись с ними, их под монастырь чуть было не подвели, после этого будут смотреть на левых эсеров не как на товарищей, с которыми плечом к плечу против империализма сражаться можно, а как на психопатов, от которых в любой момент можно нож в спину получить. А если такой психопат рядом, самое умное, что с ним можно сделать, это нож отобрать, разоружить и сдать психопата в больницу до полного психического выздоровления.

Так, между прочим, после всего произошедшего, подумали не только собственно сторонники ленинского курса, но и очень сильные в РКП(б) в первой половине 1918 года «левые коммунисты», сторонники революционной войны с Германией, социализации, а не огосударствления промышленности и прочих вещей, близких к идеям левых эсеров. Союз этих двух сил – левых эсеров и левых коммунистов с приплюсованиемм всяких там анархистов, максималистов и прочих мог сдвинуть итоговый баланс Русской революции в несколько более благоприятную для трудящихся классов сторону, чем реально получилось.

Только, чтобы союз этот состоялся, должны были левые эсеры мыслить как революционные политики, а не как инфантильные подростки. Понимать должны были, что если потенциального союзника совершенно неожиданно для него поставить перед свершившемся фактом, даже не подумав, а как союзник к этому факту отнесется, не факт, что союзник союзником останется.

Было у левых эсеров в начале июля 1918 года два вполне реальных пути. Путь первый. Оставаться легальной оппозицией ленинскому курсу, крепить силы и влияние в массы, налаживать контакты с другими крайне левыми силами, в первую очередь – с левыми большевиками, готовя всем этим сдвиг революции влево. Путь второй. Решив, что перерождение советской власти и большевистской партии – вполне уже совершившийся факт, осуществить решительное восстание для отстранения большевиков от власти (и, тем самым, для установления своей партийной диктатуры). У Энгельса поучиться, который писал: «Восстание есть искусство, так же, как и война, так же. как и все другие виды искусства. Оно подчинено известным правилам, забвение которых ведет к гибели партию, оказавшеюся виновной в их несоблюдении…. Во-первых, никогда не следует играть с восстанием, если нет решимости идти до конца…Во-вторых, раз восстание начато, тогда надо действовать с величайшей решительностью и переходить в наступление» (Ф. Энгельс. Революция и контрреволюция в Германии).

Только не думали они о последствиях. Сердца у них горели. За несколько дней до назначенного покушения, которое должны были осуществить Блюмкин и Андреев, и которое было вполне подготовлено, начался VI съезд Советов. Пришли на него, ясное дело, лидеры ПЛСР, – и приехал полюбопытствовать сам посол немецкого империализма Мирбах. Увидела его издалека дорогая наша товарищ Спиридонова, сердце не выдержало и рука потянулась к револьверу – что, мол, ждать, я его прямо сейчас застрелю. Другие лидеры ПЛСР, рядом стоявшие, в нее вцепились – нет, говорят, Марья Александровна, при всем к Вам уважении, зрение у Вас плохое, промахнетесь еще, лучше кто-то из нас пальнет. Пока спорили, Мирбаху скучно на съезде стало, зевнул он, и уехал. Детский сад, да и только!

Вот и поиграли они с восстанием. И выглядели как инфантильные подростки-переростки, славные такие, смелые и честные, а Ленин – как взрослый умный мужик, видавший виды, которому победить их – как раз плюнуть. Это не к тому, что смелость и честность – плохие качества, а к тому, что к ним еще ума надо. А пока в истории будут противостоять смелые, честные, глупые да наивные, – умным и циничным, до тех пор последние будут выигрывать. И будет продолжаться дурная бесконечность антагонистического прогресса.

Если считать, что большевики изначально только мечтали, как бы Советскую власть задавить да сменить советский вольный строй комиссародержавием, то, что ни делай левые эсеры в начале июля 1918 года, большевики все равно бы свою адскую диктатуру установили бы. А вот если исторически смотреть, как, в силу каких конкретных причин, а не токмо адского умысла большевиков советский вольный строй сменился комиссародержавием, то вина в этом не только на большевиках, но и на левых эсерах с их инфантильной авантюрой.

По любому, после 6 июля Советской власти, державшейся на сотрудничестве имевших поддержку в массах советских партиях, были бы кранты. Победили бы левые эсеры, пришлось бы им давить большевиков, опиравшихся на немалую часть рабочих и солдат, – и устанавливать свою левоэсеровскую партийную диктатуру с портретами Лаврова и Михайловского вместо портретов Маркса и Энгельса. А победили большевики, то свою диктатуру установили… Злые они стали благодаря 6 июля, большевики, недобрые и недоверчивые. Потеряли они веру в любых союзников – ведь союзник в любой момент такой номер может выкинуть, что потом его последствия не расхлебаешь. Уж лучше мы сами, без союзников, – так оно надежней. Избавь, Господи, нас от союзников – а с врагами мы сами разберемся. А поскольку в бога большевики не верили, то и с союзниками пришлось им разбираться самим…

Думать было надо, прежде, чем делать. И либо не делать вообще, либо делать по-другому.

А потом еще были «Анархисты подполья». Те, кто вместе с «левейшими» эсерами устроил 25 октября 1919 года взрыв в Леонтьевском переулке, где проходило собрание московских большевиков. Тоже смелые ребята, честные, трогательные листовки писали – за права детей и животных (насчет животных не помню, впрочем, тексты листовок есть в первом томе переизданной в 1990г. «Красной книге ВЧК»). Вот слух до них дошел, что собираются московские большевики на собрание, чтобы решить, как Москву белым сдать. И решили они этот адский большевистский замысел сорвать. И уничтожить большевистских главарей, ответственных за репрессии против товарищей-махновцев на Украине.

А конец октября 1919г., кто не знает, – это пик наступления Деникина на Москву. Белые части уже под Тулой. Все на волоске висит. Победят белые, отнимут у крестьян землю, загонят народ под генеральское ярмо, да кровавую кашу устроят, не разбирая, кто там большевик, а кто анархист. Все на волоске висит. Республика в огненном кольце.

И бросили «анархисты подполья» бомбу. А на собрании своем большевики, как на грех, обсуждали вопрос, как организовать сопротивление Деникину. И большевистские главари к моменту, когда бомба полетела, все поразъехались. И погибло 12 рядовых большевиков с уборщицами включительно.

Так большевики, идиоты наивные, приписали сперва взрыв белогвардейскому заговору. И даже когда анархистская листовка появилась – мы, мол, бомбу кинули, мы!!!- большевики сперва сочли ее белогвардейской провокацией – не может того быть, чтобы даже у анархистов было такое головотяпство!

Когда разобрались, расстреляли они «анархистов подполья» – тех, кого смогли живыми взять…. Хорошие были ребята, смелые, честные. Им бы еще ума – цены бы им не было.

Вредная вещь – политический инфантилизм. Тонут с ним люди в болоте, да приговаривают «Зато сердца наши были чисты!». Правда, чисты. Кому от этого легче?

А вообще нередко бывает, что абстрактная. оторванная от действительности ультралевизна при соприкосновении с действительностью оборачивается прямой контрреволюционностью. В качестве примера можно взять двух коллег Януковича по должности ПРОФФЕССОРА – Граевского и Бугеру, которые (особенно второй) при оценке Украинской революции заняли вполне себе титушечные позиции. Но это – не единственные такие случаи.

С парнем из Москвы я недавно общался. Когда-то в одной левацкой секте были. Производил он впечатление одного из самых умных и толковых там. Именно потому вскорости из левацкого мирка и ушел. Я, говорит, остаюсь революционером и социалистом, но лучше буду правильные мысли знакомым из неполитической среды при случае говорить, чем в левацком уебище тусоваться. В нем тусни много, а дела мало.

Потерял я его потом из виду на какое-то время, не знал, что он о событиях на Украине и вообще думает. Счас послушал – и подивился.

В России все – заебись. В Москве живут – заебись, в Питере – заебись, в провинции – ну, не совсем заебись, но Путина все равно поддерживают. Русская армия – всех сильней, и Украину в два счета бы завоевала, если бы Путин этого хотел, но Путину этого не надо, он договорился всего лишь с Западом о разделе Украины: Крым – России, а Западная Украина – Западу.

А Центральная Украина кому, – спрашиваю (мил, человек, думаю, замечательно ты украинскую политическую географию знаешь – для тебя все, что не Крым – то Западная Украина). А никому говорит, никому она не нужна, там поживиться нечем (а черноземы?, – думаю).

И вообще, говорит, никакой революции в Украине нет. Олигархи у власти были, олигархи есть. А война Украины с Россией сейчас – война империалистическая. С обеих сторон. Там буржуазное государство и там буржуазное государство. Обе стороны хороши. Обе империалисты. Любимая такая логика левых коммунистов типа ИКТ. Те империалисты, эти империалисты. О чем тут думать. Сиди – пиши интернационалистские заявы, чума, мол, на оба ваши дома, долой Монтекки вместе с Капулетти!

Ну, говорю, в 1983г. США на Гренаду напали. В США буржуазное государство и в Гренаде – буржуазное государство (Гренада, кто не знает, остров такой в Карибском море, с населением в 90 тысяч человек). Американский империализм начал войну с гренадским империализмом . За передел мира, не иначе. Или в 1989 году тот же американский империализм на Панаму напал. У этой население побольше – за 3,5 миллионов перевалило. Тут уж тем более – война двух империализмов.

Он смайлики ставит. Хихикает. Нечем крыть.

А тут есть реальная диалектика. я вам скажу. Есть резон в рассуждениях левых коммунистов о том, что каждое буржуазное государство империалистично. Только не существует абстрактной истины, истина всегда конкретна, – как Ленин любил говорить. Вот маленький котенок – хищник, и свирепый питбультерьер – тоже хищник. Оба хищники. Но когда питбультерьер на котенка набросится. чтобы загрызть, то вы, если совесть есть, постараетесь котенка защитить. Потому что для питбультерьера он не хищник, а добыча. А вот когда котенок подрастет и вымахает в огромного кота, ловящего мышей, то будет он по отношению к этим мышам империалистом (пардон, хищником), и вы, если вы любите мелких грызунов-вредителей, станете от него мышей защищать. Конкретна всегда истина.

Украина – она, конечно, не Гренада, покрупнее будет. Потому и сопротивляется России успешнее, чем Гренада – Штатам. Когда охватит революция Россию и распадется РФ, не исключен вариант, что украинские националисты потребуют Кубань, Курщину, Воронежчину – и Зеленый Клин впридачу (это часть Дальнего Востока, где много украинцев жило). Тогда война поменяет свой характер, и станет империалистической войной уже для Украины. Подобные превращения, как Ленин писал, сплошь и рядом в истории случаются. Войны Французской Республики сперва были национально-освободительными войнами французского народа, потом постепенно переросли в захватнические войны Наполеона, а солдаты II года Республики, непримиримые республиканцы и враги всех тиранов, стали солдатами, офицерами, генералами, маршалами императора (а Бернадот – тот вообще шведским королем. В баню он ходил в бытность королем только в одиночестве, и лишь когда умер, придворные поняли, в чем соль – в революционной своей молодости сделал он татуировку на всю грудь «Смерть королям и тиранам!»). Когда и если такое превращение произойдет, тогда про него и поговорим…

А знакомый мой и продолжает – и вообще, на Украине «Правый сектор» у власти, всем командует. Ты подожди, подожди, – его спрашиваю. ты знаешь, сколько голосов «Правый сектор» на президентских выборах набрал? – Не знаю, говорит, и знать не хочу. Мне эти подробности не интересны. На Украине фашисты у власти, людей жгут, русский язык запрещают, против них русский народ на Юго-Востоке восстал.

Ну, думаю, брат, приехали. В России все – заебись, русская армия всех сильней, Путин всемогущ, а кто своими действиями это опровергает – те православных младенцев распинают.

Ты, говорит он мне, только не думай, что я от своих идей отказался и русским шовинистом стал. Я от идей коммунизма не отказываюсь и вообще я – никакой не русский, а наполовину украинец (эге, думаю, еще один малоросс на мою голову!). Только почему же. когда я в 13 лет в Крым приезжал отдыхать, меня там местные ребятишки москалем дразнили?

Какие, спрашиваю, крымские ребятишки могли тебя москалем дразнить? – Нет, говорит, не крымские, львовские и киевские, которые туда тоже приезжали отдыхать и со мной что-то не поделили.

На этом и распрощались.

Вот опять-таки доказательство ленинского тезиса о конкретности истины. Презираю я левацкую среду, стебусь над ней по-всякому, чмом считаю значительное большинство ее представителей, а вот стоило человеку от нее отойти и попасть под ничем не ограниченное влияние окружающей шовинистической среды – и не он коммунистические идеи стал среди русских шовинистов распространять, а она его по своему образу и подобию стала перерабатывать (хотя и переработала пока не полностью, наверное). Создает какое-то противоядие этому влиянию левацкая среда, удерживает человеческую единицу в каких-то рамках идейного приличия. Так что прав, как всегда, Ленин. Конкретна всегда истина. Нельзя ставить абстрактно вопрос – хороша левацкая среда или плоха вообще? Для чего хороша и для чего плоха? Для совершения революции – плоха, никуда не годна, для некоторого (очень небольшого и временного) удержания своих членов от растворения в мещански-шовинистическом болоте – иной раз неплоха, для поставки материалов авторам юморесок и анекдотов – вообще замечательна!

Вот, например, если левый коммунизм – всякий разный, итальянский или германо-голландский. Он, если вдуматься, силен в объяснении причин поражений, а не как указатель пути к победе. И возникает он (особенно итальянский левый коммунизм) в период поражений. И распространяется на территории СНГ в начале 2000-х годов в период поражений, когда массовое красно-коричневое движение в России закончилось, а белоленточное движение еще не возникло, и всякие леваки были предоставлены самим себе.

Отсюда и специфика левого коммунизма. Силен он в отрицании, а не в утверждении. Силен как критика реформистского перерождения, а не как указатель пути к революционной победе. Он против парламентаризма, профсоюзов, партий, права наций на самоопределение, против всяких новолевых тем (зоозащита, эколожество, права ЛГБТ), а вот за что «за» – это вопрос более интересный. Абстракция у него нередко вместо «за», и это не вина, а беда его, -он возникал в эпоху. когда альтернативы положительной на горизонте не было, старое ушло, новое еще не пришло.

Отсюда и любимая бордигистская формула, появившаяся в 1930-е годы «Лозунг дня один – не предавать». Любил я ее очень когда-то, лет 10 – 15 тому назад. Сделать все равно ничего не возможно, хоть начни ты играть в троцкистские игрушки с тактицизмом (интриги там всякие по энтризму в буржуазные большие партии и профсоюзы), хоть сохраняй непримиримую принципиальность и жди своего часа. С точки зрения самОй действительности ни от того, ни от другого смысла никакого нет, ничего от этого не поменяется – ни от игр в реформизм, ни от игр в революционность. С точки зрения самоуважения – второй путь лучше, не будешь хоть развлекать почтенную публику клоунадой.

Так разные люди тогда решали, не только из марксистской, но и из анархистской среды. Граевский, например. «Лозунг дня один – не предавать», «мы – весталки, хранящие революционное пламя. чтобы передать его следующим поколениям». Совесть чистая сохраняется, руки об грязную действительность не мараешь, трогать тебя никто не трогает (я про спецслужбы говорю), так как спецслужбам и вообще классовому врагу ты со своими чистыми руками не интересен, в отличие от всяких там шебуршащихся реформистов с их продажными профсоюзиками.

Но диалектично все. Разум становится безумием, а истина – ложью, когда выходят за свои пределы. Меняться эпоха стала, стало возникать массовое движение. Революция в Украине грянула. За ней революция в России будет. И уже недостаточен «лозунг дня один – не предавать». Лозунг дня теперь один – победить.

И, как Брехт писал:

Какое лекарство сочтет умирающий

Слишком горьким?

Неужели ты считаешь свои руки слишком чистыми,

Чтобы ими изменять мир?

Погрузись в грязь, обнимайся с палачами,

Но мир измени.

Ибо так нужно.

Это он в драме «Высшая мера» писал, кстати, в оправдание сталинского террора против своих – еще задолго до самого террора. Опять-таки, сложно все. Лекарство может быть настолько горьким, что станет ядом. А дообниматься с палачами можно до того, что не заметишь, как сам на них похож станешь и так мир изменишь, что он еще хуже прежнего состояния окажется.

Только бессильное чистоплюйство этому – не альтернатива. Чистоплюи, которые не предают единственно потому, что ничего не делают, и ЛЕЖАТ на правильных позициях, циничным манипуляторам – не помеха. Легко говорить правильные внеисторические вещи – применять правильное знание к конкретной действительности – куда сложнее.

Между доктринерской правильной бездеятельностью и беспринципным политиканским интриганством лежит узкий, тоньше волоса, мост революционной политики. Непримиримость принципов – и умение применять их в действительности. В действительности. которая сложна, грязна и непонятна. И которую надо изменить.

Бордигисты. кстати, рано еще в 1930-е годы со своим «лозунгом дня – не предавать», выступили. Колобродило еще Европу. Была еще Испанская революция. Предстояли еще мощные революционные движения первой половины 1940-х годов, которые были поставлены под контроль буржуазными силами, но изначально содержали немалый антибуржуазный потенциал, и пытайся итальянские левые коммунисты в 1943 году свои вооруженные отряды создавать и сотрудничвать с силами, выступающими за социалистическую революцию в Италии (а их немало было – левое крыло ИСП, левое крыло «Партии действия», «Красное знамя» и «Красная звезда», анархисты всякие и т.д. (3)), вместо того, чтобы презирая «тактицизм», заниматься только пропагандой правильных идей, да призывами к всеобщей стачке в городах, это куда полезнее было бы.

Слаб левый коммунизм с точки зрения тактики. Не интересовали его вопросы, как правильную позицию довести до сведения широких масс. Ну, или слабо интересовали. Ленинистов интересовали. Пути к революции в странах развитого капитализма не смогли найти ни те, ни другие, но вклад в историю 20 века у ленинистов неизмеримо более значителен. Они были победителями настоящего (того настоящего, которое сейчас – уже прошлое), а кто сможет стать победителем будущего – вопрос, пока еще никем не решенный.

Вот, например, Коммунистическая Рабочая Партия Германии – и ее Всеобщий рабочий союз Германии. Было в КРПГ на пике 43 тысячи человек, а во Всеобщем рабочем союзе Германии на пике 200 тысяч рабочих. Как сравнишь с численностью нынешнего левацкого убожества, аж душа поет. Обалденно круто.

Только в социал-демократических немецких профсоюзах было 8 миллионов рабочих на тот момент. А еще 4 миллиона в откровенно буржуазных – либеральных и католических – профсоюзах. И объединял левокоммунистический Всеобщий рабочий союз Германии даже на пике лишь малое меньшинство немецкого пролетариата.

Отсюда и спор тогдашний, в 1919-1921 годах, между ленинистами (официальным Коминтерном) и левыми коммунистами – что делать и как достучаться до основной части немецкого рабочего класса. Отсюда и ленинская тактика «единого рабочего фронта». Отсюда и книжечка Ленина об инфантильной болезни левизны в коммунизме. Кто не читал – прочитайте. Критически очень – не соглашаясь и оспаривая. Полезно будет. Полезнее, чем осуждать Ленина, его не зная.

Пути к массам ленинский Коминтерн не нашел. Поэтому то, что Ленин писал – не панацея. Но левые коммунисты не нашли пути к массам тем более.

Если собственнно левые коммунисты – выходцы из марксистской среды, хотя бы спорили о вопросах тактики и знали, что это за хрень такая, то с анархистами было все проще. Рассматривали они себя как носителей единственной истины об освобождении человечества, а истина – она дорогу сама себе найдет, без всякой там тактики. Хреново в итоге получалось.

Единственный в истории случай, когда анархисты представляли собой большинство революционного рабочего движения в стране и когда от их действий целиком и полностью зависела судьба революции – это Испания 1930-х годов. Проебали они этот случай. С блеском и треском. Поучительная очень история – как доктринерская революционность в практическом поведении переходит в низкопробный оппортунизм.

Мессианское видение революции у них было, у испанских анархистов. Сперва рабочие – все или почти все – станут сознательными либертариями, потом поднимутся на революцию и построят сразу либертарный коммунизм. Стратегия и тактика – как определять друзей и врагов – при таком подходе не нужны. Есть свои – анархисты, есть чужие – все прочие.

Только в реальности обернулось все по-другому. Не стали все испанские рабочие перед революцией либертарными анархистами. За НКТ шло большинство рабочего класса Каталонии плюс батрачество Эстремадуры и Андалусии (последнее, впрочем, мало на что повлияло, т.к. соответствующие регионы сразу были захвачены франкистами).

Зато в Мадриде и Астурии (промышленный район на Севере Испании, шахты, металлургия) большинство рабочих поддерживали левое крыло испанских социалистов – Испанской социалистической рабочей партии. И составляло это левое крыло на тот момент большинство в своей партии и было настроено очень радикально – на немедленную социалистическую революцию и диктатуру пролетариата. Во главе левого крыла ИСРП стояли, правда, люди стремные и с не очень приятным прошлым (Кабальеро, Арракистайн, Альварес дель Вайо), но без союза анархистов с сотнями тысяч рабочих – левых социалистов ни о какой социальной революции в Испании речь идти не могла. Кроме того, была небольшая, но активная Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ), созданная в 1935 г. объединением двух отколов от Компартии – каталонских национал-коммунистов во главе с Хоакином Маурином и испанских троцкистов во главе с Андресом Нином. Было в ПОУМ всего 5 тысяч членов да 60 тысяч в ее профсоюзе, но кадры это были стоящие, смелые и теоретически грамотные. В НКТ, меж тем, был миллион человек и судьба революции зависела от нее, от того, что она делать будет.

Все можно было сделать достаточно просто. Нужен был единый революционный фронт сил, выступающих за немедленную социалистическую революцию – союз НКТ, левого крыла ИСРП (возглавлявшего социалистический профсоюз – Всеобщий Союз трудящихся) и ПОУМ. Этот союз без больших проблем мог взять власть на территории всей республиканской Испании, кроме Страны Басков, где безраздельно доминировали баскские националисты (Баскская Националистическая Партия), по своим взглядам – противники франкизма, но сторонники христинской демократии и частной собственности. С ними можно было договориться о военном союзе против общего врага – Франко, и отложить этот вопрос на будущее. Дальше анархистам, как доминирующей силе в блоке, нужно было аккуратно и умело, но убедительно выбивать почву из- под ног сомнительных вождей левого крыла ИСРП, но в первую очередь прижимать к ногтю сталинистов, правых социалистов и буржуазных республиканцев, и развертывать социалистическую революцию. Простая такая схема.

Это если рассуждать в категориях революционной политики – простая. А если не рассуждать, а фантазировать о либертарном коммунизме, который наступит на местном уровне, независимо от того. что в центре делается, то все окажется по-другому. Вождь левого крыла ИСРП Ларго Кабальеро, заметим, ставший премьером Испанской республики, официально предложил НКТ создать профсоюзное правительство – опирающееся не на партии, а на НКТ и левосоциалистический Всеобщий союз трудящихся (ВСТ). Да шо бы мы, да с марксисткими авторитариями, да в одно правительство – да фигу вам, не дождетесь, не посрамим своей анархистской чести, ядрена вошь!

Не факт, что предложение Кабальеро не имело своих подводных камней, но тогда другие варианты союза НКТ-левое крыло ИСРП обсуждать и реализовывать надо было. А вместо этого вот что эти лапочки сделали.

Послав лесом предложение Кабальеро, вошли они через несколько дней на вторых ролях, как акционеры-миноритарии в одно правительство с социалистами (уже не только левыми, но и правыми), сталинистами, буржуазными республиканцами. Не захотели брать власть для осуществления социалистической революции, получили долю власти для ведения буржуазной политики.

Левацкий инфантилизм безжизнен и в практическом поведении, если случай представится, немедленно сменяется оппортнунизмом худшего разлива. Если ты не продумал вопрос, с кем, на каких условиях и до каких пределов можно заключать союзы, нужда заставит тебя заключать союзы с кем ни попадя, на условиях, для тебя не выгодных. Не ты будешь диктовать в таких вынужденных союзах волю своему союзнику, а он тебе. И не ты извлечешь выгоду от союза, а он.

Фантазировали испанские анархисты о немедленной либертарной революции, а когда революция наступила, то оказалось, что сил на немедленное введение либертарного коммунизма нет (как и следовало ожидать), а проблем, о которых раньше старались не думать (отношения с другими политическими силами, оружие, продовольствие, враждебное иностранное окружение), до фига и больше. Вот и плюхнулись они с высот революционной фантазии в болото презренной реал-политик (нужно сохранять отношения с западными демократиями и Советским Союзом, чтобы было получать от кого оружие; нужно поддерживать единство сил в республиканском лагере, чтобы он не развалился в условиях войны с Франко и т.д.). Изменять действительность в том направлении, в котором хотели, не сумели (потому что фантазировали до этого, что получится все и сразу), в результате стали приспособляться к тому, что объективно получалось, вместо того, чтобы сдвигать баланс сил в этом объективно получающемся в нужную. сторону.

А когда в мае 1937 года поднялись на мирное полувосстание рядовые анархисты и ПОУМОВцы Барселоны, против республиканской буржуазии, за переход революции на новую стадию, за превращение революции в социалистическую, то вожди НКТ полувосстание в полноценное восстание с целью захвата власти развивать не стали, а, напротив, приказали его свернуть. Поступили, словом, так, как все время пытались поступить Яценюк, Кличко и Тягнибок во время Майдана. Но у тех не вышло, а вот у вождей НКТ вышло. Доверяли им члены НКТ по старой дружбе.

А когда после этого сталинисты и буржуазные республиканцы обрушили волну террора на ПОУМ, НКТ резолюции протеста писала, конечно же, но понимания того. что задавят сейчас ПОУМ – и революции кранты, его не было. Одни марксистские авторитаристы громят других марксистских авторитаристов, поделом вору мука. Андрес Нин, как раз после этого замученный сталинистами, раньше был анархистом и в начале 1920-х годов даже короткое время генеральным секретарем НКТ, но перешел затем на позиции большевизма. Зная отношение к большевикам многих современных СНГовских анархистов, для которых все это – вообще-то дела давно минувших дней, не могу удержаться от чудовищного предположения, что у немалой части тогдашних испанских анархистов сердца возрадовались, когда за свой старый выбор в пользу большевизма он и поплатился.

Но это еще не конец истории. Конец будет в 1939 году, когда в атмосфере приближающегося краха и тотального разгрома Испанской республики анархистские военные командиры примут участие в путче полковника Касадо – во второй гражданской войне внутри республиканского лагеря. А целью путча была немедленная капитуляция перед Франко. И если в мае 37 года на вторую гражданскую войну в целях углубления революции лидеры НКТ не пойдут, то в марте 39 года анархистский комкор Сиприано Мера (о нем сайт Крас статейку опубликует с замечательным названием «Сиприано Мера – герой рабочего класса» (!!!!)http://aitrus.info/node/2015, вместе с одним из лидеров правого крыла ИСРП Хулианом Бестейро и другими организовал вторую гражданскую войну в целях немедленной капитуляции, чем Республику и добил (в оправдание их можно сказать разве, что крыши у всех уже ехали и с ума сходили все от неминуемого поражения – часто это бывает, когда видищь, что разгром и смерть неизбежны – из-за этого междоусобную войну развязали иудейские революционные партии в осажденном римскими оккупантами Иерусалиме, а якобински-бланкистское «большинство» Парижской Коммуны накануне «кровавой недели» собиралось начинать террор против ее прудонистского «меньшинства»).

Имело это свои последствия. Если бы продержалась Испанская республика еще полгода, то стала бы война в Испании частью мировой войны, а Испанская республика – частью антифашистской коалиции – и в 1945 году полетел бы Франко вслед за Гитлером и Муссолини. С социальной революцией в Испании было покончено в 1937 году, но буржуазная демократия при таких раскладах могла бы там быть восстановлена уже в середине 1940-х годов. Мелочь, конечно, буржуазная демократия, с точки зрения либертарного коммунизма, но 6 лет франкистского террора не так смяли бы испанский революционный пролетариат, как сомнут его 40 лет франкистского террора.

В общем, история анархизма в Испанской революции – это очень поучительная история о том, как ультралевый инфантилизм на практике переходит в соглашательство и контрреволюционность (совсем как газета «Правда» 1937 года говорю, да что делать, в пределах от сих до сих и газета «Правда» 1937 года была права).

И историй таких в истории много. Книжку вот недавно про большевика Пятакова прочитал. Он в период Первой мировой войны в эмиграции одним из предшественников левого коммунизма по ряду вопросов выступил – право наций на самоопределение устарело, борьба за демократические требования устарела, нужна прямая борьба за коммунизм, а когда в Россию вернулся после Февральской революции, так стал утверждать, что борьба за социалистическую революцию в России невозможна, нужно критически поддерживать Временное правительство, бороться не за власть Советов, а за Учредительное собрание. И т.д. и т.п. А потом снова ультралеваком стал, никакой, мол, борьбы за национальное самоопределение, никаких уступок мелкобуржуазному крестьянству, даешь все и сразу! Украинский социалист Винниченко даже термин ввел для определения большевистской политики на Украине в 1919 году «пятаковщина» – это когда победили большевики в Украине в начале 1919 года при почти всенародной поддержке и вызвали к себе через несколько месяцев почти всенародную ненависть.

Диалектично все. Результат исторического процесс есть равнодействующая борьбы разных сил, причем чем сильнее крайне левая сила и чем радикальнее борется она за радикализацию революции, тем результат этого процесса ближе к нашим целям, хотя никогда не совпадет с ними полностью.

Только нужно, чтобы это крайне левая СИЛА была, а не крайне левое БЕССИЛИЕ, Сила тенденции действительности выражает, то, чего нет. но что завтра будет, а бессилие вещает внеисторические истины. Сила экспроприации олигархов требует и власти майдана, а бессилие призывает пролетариат подняться на немедленную коммунистическую революцию, чтобы коммунизм к 1 сентября 2014 года по всему миру наступил.

А когда крайне левое бессилие в результате стечения обстоятельств приходит в соприкосновение с жизнью и оказывается вынуждено с этой жизнью что-либо делать, то нередко превращается оно в обыкновенный оппортунизм худшего пошиба. Вопрос о возможных компромиссах и их пределах продуман не был. в результате пускается бывший ультралевый в такие компромиссы. что иной раз за него даже ленинистам может быть стыдно.

Вот, например, недавняя история, как в начале 2013 года известный проходимец Олег Верник начал свой «профсоюз» «Захист праци» в Украине раскручивать. Активно так раскручивать, с дорогими офисами в ряде городов Украины, с зарплатой для освобожденных профсоюзных работников, с пиар-акциями и т.д. Обобрал этот Веринк в начале 2000-х годов мировое троцкистское движение на десятки тысяч баксов, а в рассматриваемый период работал в подкремлевской конторе под названием CIS-EMO, занимавшейся наблюдением за выборами в странами СНГовии и ставившей печать демократичности на тех выборах, где Кремлю это было угодно. Сам Верник в Южную Осетию как наблюдатель ездил на выборы – да, говорит, демократические вполне себе выборы, даром что там русские войска стоят. В общем, пробы на нем негде ставить, и деньги из мутных источников были у «Захиста праци».

Так нет же, полезла в афере участвовать немалая часть украинских леваков (ну, кроме «Боротьбы», ясное дело, у которой свои мутные источники финансирования, и кроме АСТ, который Верника терпеть не может) Полезли не только троцкисты из «Левой оппозиции», но и люди из только что почившей в бозе «Коммуны», такой себе социально-революционной группы, которая до того ВСЕ профсоюзы обличала в оппортунизме, не только что верниковскую подставу. Забавный прыжок от ультралевого доктринерства в полную беспринципность получился. Бывший вождь «Коммуны», социально-революционные статьи пописывавший и о «прометеевском духе» любивший порассуждать в кафе за тортиком, даже, как люди потом рассказывали, каялся перед Верником в своих антипрофсоюзных прегрешениях: бес, мол, меня попутал, Инсаров у беса фамилие.

Хотя сложно все. Подались в аферу не только люди вроде него, но и товарищи, в революционной честности которых нет никаких сомнений. Подались потому, что живого дела хотели, борьбы и движения, а маленькая правильная группа никакого живого дела и никакой настоящей борьбы дать не могла. А понимание, когда и с кем компромиссы допустимы, когда и с кем недопустимы, в каких пределах они допустимы, как при компромиссах вести себя так, чтобы свою силу наращивать. а не на другую сторону работать, такого понимания выработано не было. Опять получилось, что «все или ничего» означает реально «ничего», а от «никаких компромиссов» к компромиссу с кем ни попадя – короткая дистанция. И когда «свободовцы» кричали на одного очень хорошего товарища, который в поисках живого дела и реальной борьбы пошел тогда в верниковский «профсоюз»«Ты – пособник Кремля! Ты с Верником Украину Кремлю продавал», крыть реально было нечем.

Спрашивал я тогда я у молодого, смелого и идейного киевского анархо-платформиста, чудесного парня, что он о «Захисте праци» думает. А он и отвечает – «это – один из самых перспективных сейчас левых проектов в Украине». А откуда, спрашиваю у него, – деньги у этого перспективного левого проекта? Деньги, говорит, какие деньги? И что самое страшное, не врет, не притворяется. Он и вправду не задумывался над этим грубо прозаическим вопросом – как Дон Кихот никогда не интересовался любимым вопросом Санчо Пансы «А на какие такие деньги странствовали странствующие рыцари?». Офис в центре Киева владельцы здания профсоюзам просто так дают, за их верность делу освобождения рабочего класса.

А начиналось все не с «Коммуны», начиналось все с СРС. Боль это моя большая, извиняюсь, что кстати и некстати вспоминаю и как пример привожу. Была маленькая ультралевая группочка, писала хорошие тексты, делала очень хороший сайт, и неожиданно для себя повлияла своей непримиримостью и принципиальностью на начавших тогда бурно леветь украинских националистов из АО (а с их подачи – и на русских националистов-антииимперцев из «Вольницы»). Тут и надо было использовать на все 100% подвернувшуюся возможность сотрудничества, которая раз в жизни левой микрогруппе выпадает. Так нет же. Принципиальные мы, не хотим с националистами и гомофобами дружить (за принципиальностью скрывался на самом деле страх, что станут ребятишки изгоями в московской анархо-тусовке за контакты с «националистами» и «гомофобами». Как показал через год успех ЧКФ, АД(с-р) и ЧКБ, страх был напрасен).

Страх перед жизнью скрывается нередко у левацких микрогрупп за их ортодоксальной принципиальностью. Простой и примитивный страх. Начнет расти группа – обратят на нее свое внимание государевы очи – проблем не оберешься. Да и при росте, независимо от внимания полиции, проблем куча. Нет уж, лучше оставаться безвредной микрогруппой, вывешивающей на сайте ортодоксально правильные тексты. Безжизненно, зато комфортно.

Только опять все диалектично переходит в свою противоположность. Вот насмотрелись на СРС вблизи ряд людей, типа того же будущего заведующего «идеологическим отделом «Захиста праци»», и сделали для себя резонный вывод, что если выбор стоит между умным циником и принципиальным фриком, то лучше уж быть умный циником. Опять – пример, как непримиримая принципиальность, выйдя за те пределы, в которых она истина, становится ложью и вскармливает беспринципность.

Ну, и опять, вспоминая споры трехлетней давности. Да, рискованно сотрудничать стороннику социально-революционных идей с националистами (левыми и левеющими) и гомофобами. Тонка грань – перейдешь ее, сам националистом (не обязательно левым, а возможно, наоборот) и гомофобом станешь. Известны случаи, когда именно этим дело и заканчивалось.

Это все к тому, что истина всегда конкретна и путь революционной политики лежит по мосту, тоньше волоса, между сектантством и оппортунизмом. Умная старая истина, я ее только конкретными примерами расцвечиваю. Абстрактно ее понимать – так это все запросто, а вот в конкретном применении – попробуй разберись, где там оппортунизм, где сектанство и где революционная политика. Тонка уж больно грань.

А времена между тем наступили такие, что одного «не предавать» недостаточно. Вот не предашь ты и пролежишь всю революцию на своем диване. Или не предашь – и заведешь с чистым сердцем пошедший с тобой народ в болото. Побеждать учиться надо. Не быть вечно битыми, а побеждать. А для этого учиться думать надо. Диалектически думать.

Проебали украинскую революцию украинские леваки. . Кто из беспринципности, как «Боротьба», кто из принципиальности – как АСТ. А те, которые не проебали, у тех настолько мало сил оказалось, что сделать ничего не смогли.

И есть у меня дурное предчувствие, что история эта повторится, когда в России революция начнется. Сильно заебал путинский режим огромную кучу групп, подгрупп и категорий. Когда революция в Россиии начнется, кого там только ни будет. Националисты русские (всякие разные – от фашистов до левых антиимперских националистов), националисты антирусские (тоже всякие разные), либералы, курильщики, ЛГБТ, пользователи биткоинов и т.д. и т.д. А из левых и ультралевых, чует мое сердце, 45% в революции участвовать не пойдут, потому что там националисты участвуют, а еще 45% не пойдут, потому что там пидорасы (пардон, ЛГБТ) тусуются. И пойдут только относительно адекватные 10% социально-революционных активистов, которые, ввиду своей малочисленности, ни на что повлиять не смогут.

Зато есть надежда, что после всех этих революционных потрясений возникнет что-то более серьезное и толковое, чем нынешнее «левое движение». И это что-то сможет более или менее адекватно встретить следующую революционную волну. Еще через четверть века.

А пока что учиться надо, тем, кто способен учиться. Учиться азам революционной политики у таких ее великих мастеров, как Марат, Маркс, Энгельс, Чернышевский, Ленин, Троцкий. И учиться самому трудному из все искусств – умению применять полученные теоретические знания на практике.

Как уж там Марат говорил: «Политика — такая же наука, как и всякая другая; она знает определенные положения, законы, правила, а также до бесконечности разнообразные сочетания; она требует постоянного изучения, глубоких и долгих размышлений».

Не благочестивые пожелания, а наука, требующая изучения и применения. Не чистые сердца нужны только, а думающие головы вместе с чистыми сердцами.

Те, кто до сих пор историю делал, делились на две категории: честных энтузиастов и умных циников. Честные энтузиасты совершали революции, умные циники пользовались их плодами. Печально, конечно, и мрази они, эти циники, только кто же мешал честным энтузиастам немного умом обзавестись, прежде чем на торную и ухабистую дорогу всемирной истории выходить?

Надежд, что умные циники обзаведутся честностью, нет ни у меня, ни у всемирной истории. Единственная надежда, которая еще у Николая Гавриловича была да у Карла Генриховича, у их поколения всего, что честные энтузиасты сумеют обзавестись умом. Медленно процесс этот проходит, с большими зигзагами и откатами назад, но снова и снова приходится начинать его заново. Так и будет, пока исторический процесс не придет к тому, к чему мы хочем – тогда, когда уже забудут все не только про нас, но и про наших идейных правнуков.

Примечания:

1). Генрих Брандлер (1881-1967) – немецкий марксист, изначально – рабочий-каменщик, в начале 1920-х годов – руководитель Компартии Германии, лидер «правого уклона», с 1929г. вместе с Августом Тальгеймером – руководитель «правокоммунистической» Коммунистической партии Германии (оппозиция) и созданного ей «правокоммунистического» Интернационального объединения коммунистических оппозиций. В 1950г. издал брошюру «Советский Союз и социалистическая революция», где объяснял бюрократизацию большевистской власти отсталостью России и необходимостью проведения индустриализации. По его мнению, созданный в ходе индустриализации промышленный пролетариат СССР сумеет сместить бюрократию и восстановить идеализированную раннебольшевистскую систему. От точки зрения Троцкого, позиция Брандлера отличалась подчеркиванием, что причины господства бюрократии лежат не в отношениях распределения, а в отношениях производства, от точки зрения левых коммунистов – идиотским признанием в СССР, классово-иерархический характер которого он же и расписал, чего-то социалистического. Идеи Брандлера и Тальгеймера повлияли на такого неортодоксального троцкиста, как И. Дойчер, который, вслед за этой брошюрой Брандлера, выводил господство бюрократии из общественного разделения труда.

2). Фердинанд Лассаль (1825-1864), деятель немецкого рабочего движения, основатель и вождь Всеобщего германского рабочего союза (1863 год). Он был сложной и противоречивой фигурой. Бесспорный революционер по убеждениям, он перегнул палку в своей «практической политике» с Бисмарком, хотя, конечно же, не был агентом этого последнего, как утверждала СССРовская историография. Социалист-государственник, он понимал под государством, которое должно провести социальные реформы, не реальное прусское государство, а что-то вроде идеализированного древнегреческого полиса, общину, где государство и общество еще не отделились друг от друга. А кроме того, он был дьявольски талантлив и энергичен, вел блестящую полемику с поборниками экономического либерализма, не оставляя от их аргументов камня на камне, написал огромное исследование о философии древнегреческого философа Гераклита, которое Ленин, судя по его конспекту, так и не смог дочитать до конца)), написал трагедию о Крестьянской войне в Германии (которую, в духе буржуазного прогрессизма, расценивал как реакционное движение), обладал блестящим ораторским талантом, поднял к сознательной жизни своими речами десятки тысяч задавленных прежде немецких рабочих. Он любил женщин – и был любим ими, но погиб по-дурацки, на дуэли из-за красивой, но пустой девицы.

Большая часть сделанного Лассалем безвозвратно принадлежит прошлому, но иные его слова врезаются в память: «В современном растленном и гнилом буржуазном мире есть лишь две не поддавшиеся всеобщему гниению здоровые силы – наука и работники. Объединившись, они раздавят проклятый старый мир».

После гибели Лассаля на дуэли ВГРС возглавил Иоганн-Батист Швейцер, единственный заведомый гомосексуалист во всей истории старого рабочего движения, до того, когда тема ЛГБТ стала модной в «новолевых» кругах. Гомосексуальные склонности Швейцера были всем известны, да и стал он социалистом именно после того, когда его, подвергнутого травле буржуазной прессой за эти наклонности, публично взял под защиту социалист Лассаль, возмущенный вмешательством буржуазных журналюг в личную жизнь постороннего для самого Лассаля человека. Гомосексуализм Швейцера не помешал немалой части сознательных рабочих Германии видеть в нем своего революционного вождя. Впрочем, что не менее характерно, этот случай был единственным в истории старого рабочего движения.

3). ИСП – Итальянская социалистическая партия, где-то до конца 1950-х годов всегда занимавшая гораздо более левые позиции, чем другие социал-демократические партии в Европе. «Партия действия» – очень активная в антифашистском вооруженном сопротивлении мелкобуржуазно-демократическая партия, вслед за погибшими в борьбе с фашизмом Пьеро Гобетти и братьями Роселли выступавшая за синтез либерализма и социализма, «либеральную революцию» и «либеральный социализм». Левое крыло Партии действия выступало за немедленную социалистическую революцию в Италии, как и левое крыло Итальянской Соцпартии. Партия действия распалась вскоре после войны.

Коммунистическое движение Италии, более известное по имени своего издания как «Красное знамя» (“Bandiera Rossa”) и Интегральная коммунистическая партия, также по имени своего издания известная как “Stella Rossa” (Красная звезда) – группы, ведшие вооруженную борьбу против фашизма (первая преимущественно в Риме, вторая – преимущественно в Турине) и выступавшие за немедленную социалистическую революцию в Италии. Поддерживали Советский Союз, но враждебно относились к официальной Компартии, считая, что она предала революцию в Италии. “Bandiera Rossa” была уничтожена гитлеровским террором, а лидер “Stella Rossa” Темистокле Ваккарелла был убит боевиками официальной Итальянской Компартии.

М. Инсаров

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 5.5/10 (2 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: -2 (from 4 votes)
О конкретности истины, противоречивости прогресса и вечно живом гении Ильича , 5.5 out of 10 based on 2 ratings