Либерализм

Книга израильского марксиста Ишая Ланды «Ученик чародея. Либеральная традиция и фашизм» (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010)  посвящена взаимоотношениям либерализма, демократии и фашизма. Вопреки господствующему мифу, Ланда считает, что либерализм противостоит демократии и является отцом фашизма. В доказательство этой еретической идеи он приводит обширные материалы, обильно цитируя представителей как либеральной, так и фашистской традиции.

Связь традиции британского либерализма и либерального империализма с фашизмом была в свое время убедительно доказана в книге Мануэля Саркисянца «Английские корни немецкого фашизма» (есть русский перевод http://scepsis.net/library/id_2069.html). Работа И. Ланды продолжает традицию левой критики либерализма, империализма и фашизма, хотя если недавно умерший М. Саркисянц (1923-2015) был социалистом в духе русского народничества, то Ишай Ланда с большой симпатией относится к левой социал-демократии первой половины 20 века.

По мнению Ланды, фашизм стал результатом развития либерального общества и его идеологии, ответом на кризис либерализма  (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, p.9). Левые много писали о связи фашизма и капитализма, тщательно анализируя взаимодействие с фашистскими партиями разных групп крупного капитала, вопрос же об идеологической преемственности фашизма с  либерализмом был исследован марксистами и другими социалистами гораздо меньше (ib., p.7).

В 20 веке либералам удалось перехватить знамя демократии, причем удалось настолько надежно, что в настоящее время, наверное, большинство как сторонников, так и противников либерализма искренне верит, что демократия и либерализм – одно и то же. Но в 19 веке противоположность демократии и либерализма была самоочевидным трюизмом. Вот что писал об этом в 1858 году один из крупнейших социалистических мыслителей Н.Г. Чернышевский:

“…У либералов и демократов существенно различны коренные желания, основные побуждения. Демократы имеют в виду по возможности уничтожить преобладание высших классов над низшими в государственном устройстве: с одной стороны, уменьшить силу и богатство высших сословий, с другой — дать более веса и благосостояния низшим сословиям. Каким путем изменить в этом смысле законы и поддержать новое устройство общества, для них почти все равно  . Напротив того, либералы никак не согласятся предоставить перевес в обществе низшим сословиям, потому что эти сословия по своей необразованности и материальной скудости равнодушны к интересам, которые выше всего для либеральной партии, именно к праву свободной речи и конституционному устройству. Для демократа — наша Сибирь, в которой простонародье пользуется благосостоянием, гораздо выше Англии, в которой большинство народа терпит сильную нужду. Демократ из всех политических учреждений непримиримо враждебен только одной — аристократии; либерал почти всегда находит, что только при известной степени аристократизма общество может достичь либерального устройства. Потому либералы питают к демократам смертельную неприязнь, говоря, что демократизм ведет к деспотизму и гибелен для свободы…

…Таким образом либералы почти всегда враждебны демократам и почти никогда не бывают радикалами. Они хотят политической свободы, но так как политическая свобода почти всегда страждет при сильных переворотах в гражданском обществе, то и самую свободу, высшую цель всех своих стремлений, они желают вводить постепенно, расширять понемногу, без всяких по возможности сотрясений. Необходимым условием политической свободы кажется им свобода печатного слова и существование парламентского правления; но так как свобода слова при нынешнем состоянии западноевропейских обществ становится обыкновенно средством для демократической, страстной и радикальной пропаганды, то свободу слова они желают держать в довольно тесных границах, чтобы она не обратилась против них самих. Парламентские прения также должны принять повсюду радикально-демократический характер, если парламент будет состоять из представителей нации в обширном смысле слова, потому либералы принуждены также ограничивать участие в парламенте теми классами народа, которым довольно хорошо или даже очень хорошо жить при нынешнем устройстве западноевропейских обществ.

С теоретической стороны либерализм может казаться привлекательным для человека, избавленного счастливой судьбою от материальной нужды: свобода — вещь очень приятная. Но либерализм понимает свободу очень узким, чисто формальным образом. Она для него состоит в отвлеченном праве, в разрешении на бумаге, в отсутствии юридического запрещения. Он не хочет понять, что юридическое разрешение для человека имеет цену только тогда, когда у человека есть материальные средства пользоваться этим разрешением. Ни мне, ни вам, читатель, не запрещено обедать на золотом сервизе; к сожалению, ни у вас, ни у меня нет и, вероятно, никогда не будет средства для удовлетворения этой изящной идеи; потому я откровенно говорю, что нимало не дорожу своим правом иметь золотой сервиз и готов продать это право за один рубль серебром или даже дешевле. Точно таковы для народа все те права, о которых хлопочут либералы. Народ невежествен, и почти во всех странах большинство его безграмотно; не имея денег, чтобы получить образование, но имея денег, чтобы дать образование своим детям, каким образом станет он дорожить правом свободной речи? Нужда и невежество отнимают у народа всякую возможность понимать государственные дела и заниматься ими,– скажите, будет ли дорожить, может ли он пользоваться правом парламентских прений?

Нет такой европейской страны, в которой огромное большинство народа не было бы совершенно равнодушно к правам, составляющим предмет желаний и хлопот либерализма. Поэтому либерализм повсюду обречен на бессилие: как ни рассуждать, а сильны только те стремления, прочны только те учреждения, которые поддерживаются массою народа. Из теоретической узкости либеральных понятий о свободе, как простом отсутствии запрещения, вытекает практическое слабосилие либерализма, не имеющего прочной поддержки в массе народа, не дорожащей правами, воспользоваться которыми она не может по недостатку средств.

Не переставая быть либералом, невозможно выбиться из этого узкого понятия о свободе, как о простом отсутствии юридического запрещения. Реальное понятие, в котором фактические средства к пользованию правом поставляются стихией, более важной, нежели одно отвлеченное отсутствие юридического запрещения, совершенно вне круга идей либерализма. Он хлопочет об отвлеченных правах, не заботясь о житейском благосостоянии масс, которое одно и дает возможность к реальному осуществлению  права…»  http://az.lib.ru/c/chernyshewskij_n_g/text_1858_borba_partii.shtml

И демократия, и либерализм появились как идеологические системы и политические движения в эпоху буржуазных революций 17-18 веков. Имея общего врага – абсолютистские монархии, и сотрудничая на раннем этапе буржуазных революций против него, затем либералы и демократы резко расходились и вступали в непримиримое противоборство. Для демократов верховным носителем власти был народ – совокупность трудящихся классов. Народ является сувереном и может принимать любые решения как в области политики, так и в области экономики. Для либералов народ столь же не может быть сувереном, как и король. Есть неотчуждаемые права личности, среди которых почетное место принадлежит праву собственности, – и посягательства народа на эти права столь же незаконны, как и посягательства короля. По мнению основателя британского либерализма, философа Джона Локка, народ так же не имеет права посягать на право собственности, как не имеет подобного права монарх.

Подобную точку зрения разделяли и либералы позднейших времен. Уже в начале 19 века французский либерал Бенжамен Констан писал:

«Граждане обладают индивидуальными правами, не зависящими от любой социальной или политической власти, и всякая власть, нарушающая эти права, становится беззаконной. Правами граждан являются индивидуальная свобода, религиозная свобода, свобода мнения, в которую включена и гласность, пользование собственностью, гарантии против любого произвола. Никакая власть не может посягнуть на эти права, не нарушив при этом своих собственных оснований.

Поскольку суверенитет народа не является неограниченным, а воли народа недостаточно, чтобы сделать легитимным все, что он пожелает, то и власть закона, представляющая собой ни что иное, как подлинное или предполагаемое выражение этой воли, также не

безгранична.  Суверенитет народа не является безграничным; он вписан в границы, очерченные справедливостью и правами индивида. Воля народа в целом не может сделать

справедливым то, что является несправедливым….

 …Общество поэтому должно ограничить свое воздействие на собственность, поскольку оно не смогло бы воздействовать на нее в полной мере, не посягая на предметы, ему не подчиненные. За произволом в отношении собственности вскоре следует произвол в отношении личностей, во-первых, потому, что произвол заразителен, а во-вторых, потому, что нарушение права собственности обязательно провоцирует сопротивление. В этом случае власть восстает против угнетенного, оказывающего сопротивление, и, вознамерившись лишить человека его благ, она вынуждена посягнуть и на его свободу» (Б. Констан, Ф. Гизо. Классический французский либерализм. М., 2000, сс. 35, 141)

Иными словами, власть народа заканчивается там, где начинается свобода частных собственников.

Однако возникал вопрос – как быть, если народ, свергнувший абсолютистский режим и установивший демократическое правление, использует затем свою власть, чтобы ограничить свободу частной собственности или даже – упаси бог! – вообще покончить с ней.

Угроза была вполне реальна. Все политические деятели 17-18 веков хорошо знали из античной истории, что в демократических обществах древней Греции народ многократно использовал свою власть для перераспределения собственности. Подобные стремления народ проявлял и во время раннебуржуазных революций.

Чтобы не допустить этого, европейские либералы вплоть до конца 19 века были противниками всеобщего избирательного права. Вопреки мифам, всеобщее избирательное право на Западе – относительно позднее явление, и вводили его отнюдь не либералы.

В 1647 году в Англии, когда король был побежден и взят в плен и Английская революция приближалась к апогею, состоялись дебаты Совета армии в Патни. Основанная на добровольчестве и проникнутая революционным энтузиазмом армия была ведущей политической силой Английской революции. Власть в армии принадлежала партии индепендентов – противников монархии и сторонников республики, но при этом врагов народной революции и социальных преобразований в интересах низов. Однако огромным влиянием на солдат и часть младших офицеров пользовались левеллеры – сторонники всеобщего избирательного права и социальных реформ в интересах трудового народа. Во время дебатов в Патни и либералы-индепенденты, и демократы-левеллеры высказали противоположные друг другу позиции с замечательной последовательностью, в силу чего Патнейские дебаты представляют чрезвычайный интерес для истории политической мысли.

Убежденный левеллер полковник Рейнсборо сказал:

«…я полагаю, что самый бедный человек в Англии вовсе не обязан подчиняться власти того правительства, в образовании которого он не участвовал» (В.М. Лавровский. Сборник документов по истории английской буржуазной революции 17 века. М., 1973, с. 203). Поэтому необходимо введение всеобщего избирательного права, чтобы народ участвовал в образовании правительства и осуществлял свою власть.

С развернутым ответом Рейнсборо выступил индепендент генерал Айртон, зять лидера английской революции Оливера Кромвеля:

«Лица, избирающие представителей для издания законов, которыми управляется наше государство и королевство, должны являться людьми, знающими местные интересы страны, т.е. людьми, которым принадлежит земля и в руках которых находится промышленность и торговля. Это является самым основным положением нашей конституции, и если вы не принимаете его, вы не принимаете ничего… Если мы утратим эту основную часть нашего конституционного строя, мы, очевидно, пойдем по пути упразднения всякой собственности и интереса, которые есть у кого – либо, в виде непосредственного владения землей или владения недвижимостью или какими – либо иными вещами…

 

Главное основание, во имя которого я отстаиваю свою точку зрения, — это моя забота о собственности… Я хотел бы, чтобы все могли знать, на каком основании вы требуете, чтобы все люди имели право участвовать в выборах? На основании естественного права? Если вы придерживаетесь подобной точки зрения, вы должны отрицать также и собственность. Таково мое мнение. Действительно, на основании того же самого естественного права, на которое вы ссылаетесь… человек имеет равное право на всякого рода имущество, которое он видит: пищу, питье, одежду, чтобы брать их и употреблять для своего существования. Он имеет право на землю – завладеть ею, пользоваться, обрабатывать, он имеет такое же право на всякого рода другую вещь» (там же, сс. 209 – 210).

Перепугавшегося за свою собственность буржуа попытался успокоить левеллеровский агитатор Петти:

«…Правда и то, что когда я увижу желание господа уничтожить и короля, и лордов, и собственность, я буду доволен. Но я полагаю, что до уничтожения короля и лордов доживут еще такие люди, при жизни которых собственность сохранится» (там же, сс. 210 – 211).

Но успокоить перепуганного собственника не так-то легко, и индепендент полковник Рич сформулировал главную причину страха тогдашней буржуазии перед всеобщим избирательным правом:

«…у нас в английском королевстве 5 человек на одного, которые не имеют постоянного интереса… Может случиться, что большинство сумеет по закону, а вовсе не путем смуты упразднить собственность, т.к. можно издать закон, устанавливающий равенство в движимом и недвижимом имуществе». (с.211).

И Рейнсборо мрачно подвел итог:

«Я вижу, что невозможно получить права иначе, как путем уничтожения собственности… Я хотел бы знать, за что все это время сражался солдат? Он сражался за то, чтобы поработить самого себя, чтобы добиваться власти для богатых, для людей с состоянием, для того, чтобы обратить себя в вечного раба?» (там же, с.212).

В развернувшейся внутри революционного лагеря в 1647-1649 годах борьбе левеллеры потерпели поражение, всеобщее избирательное право введено не было. Это сделало провозглашенную в 1649 году Английскую республику неустойчивой и открыло дорогу к реставрации Стюартов, которые сохранили за собственниками их собственность и загнали пробудившийся в годы революции народ обратно в стойло.

Враждебность к всеобщему избирательному праву теоретики либерализма сохранили и в первой половине 19 века. Уже упоминавшийся Б. Констан писал:

«…В наших нынешних обществах рождения в стране и зрелости возраста не достаточно, чтобы наделять людей качествами, необходимыми для отправления гражданских прав. Те, кого нужда удерживает в вечной зависимости и обрекает на повседневный труд, не являются ни более просвещенными в общественных делах, нежели дети, ни более заинтересованными, нежели иностранцы, в национальном процветании, основные элементы которого им не известны и плоды которого они разделяют лишь косвенным образом.

Я вовсе не хочу нанести никакого ущерба трудящемуся классу. Этот класс обладает не меньшим патриотизмом, чем все прочие классы. Зачастую он бывает готов к самым героическим жертвам, и его преданность тем более достойна восхищения, что не бывает вознаграждена ни богатством, ни славою. Но я считаю, что патриотизм, придающий отвагу умереть за свое отечество, отличен от патриотизма, делающего человека способным осознать интересы своей страны [С замечательной классовой четкостью Б. Констан, лишая трудящиеся классы избирательного права, оставляет на их долю «героические жертвы», причем не вознаграждаемые не только «богатством», но даже и «славой». А вот великий деятель Французской революции, радикальный эгалитарист Сен-Жюст, напротив, считал, что «люди, не имеющие собственности, не имеют и отечества», и поэтому, чтобы трудящиеся стали патриотами, они должны получить от революции собственность – М.И.].

Таким образом, требуется еще одно условие помимо рождения и возраста, предписанного законом. Этим условием является свободное время, необходимое для приобретения знаний, справедливых суждений. Свободное время обеспечивается одним только наличием собственности: только собственность делает людей способными к отправлению своих политических прав…

…Заметьте, что необходимой целью не собственников является получение собственности: все средства, которые вы предоставите в их распоряжение, они употребят на достижение этой цели. Если к свободе развития способностей и промышленности, которой вы им обязаны, вы добавите политические права, которыми вы им не обязаны, права эти в руках массы неизбежно послужат захвату собственности. Массы устремятся к ней извилистой дорогой, вместо того чтобы следовать естественным путем — трудом: то будет для них путь коррупции, для государства же это явится источником беспорядков. Знаменитый писатель прекрасно заметил, что как только не собственники обретают политические права, непременно случается какая-либо одна из трех вещей: либо они получают толчок только от самих себя, и тогда разрушают общество; либо они получают этот толчок от человека или нескольких человек, находящихся у власти, и тогда выступают орудиями тирании; либо они получают его от людей, стремящихся к власти, и в этом случае становятся орудием заговора. Таким образом, необходимы условия собственности — они необходимы как для избирателей, так и для избираемых.

Во всех странах представительные собрания — как бы они ни были организованы — обязательно должны состоять из собственников. Индивид благодаря своим блестящим заслугам может завладеть вниманием толпы, но коллегии, дабы внушать доверие, должны

иметь интересы, соответствующие их обязанностям. Нация всегда предполагает, что объединенные люди движимы своими интересами. Она ощущает себя в безопасности, когда любовь к порядку, справедливости и сохранению существующего возобладает в душах большинства собственников. Собственники, таким образом, полезны не только теми качествами, которые им свойственны, но также и теми, которыми их наделяют, осторожностью, которую в них предполагают, благоприятными предубеждениями, которые они внушают. Поместите в число законодателей не собственников, какими благими ни были их намерения — и волнения собственников смешают все их начинания.

Самые мудрые законы будут вызывать сомнения и, следовательно, породят непослушание, тогда как организация, построенная на противоположных началах, дала бы нам народное согласие, даже в отношении правительства, отмеченного некоторыми недостатками (Б. Констан, Ф. Гизо. Классический французский либерализм. М., 2000, сс. 76-77, 78-79).

Такой же страх перед всеобщим избирательным правом сквозит и в написанной в 1861 году классической либеральной работе Джона Стюарта Милля, «Размышления о представительном правлении»:

«Во всех странах есть большинство бедных и меньшинство, которое, сравнительно, можно назвать богатыми. Эти два класса во многих случаях разделяет совершенная противоположность интересов. Мы предполагаем, что большинство достаточно развито, чтобы понять, что нет никакой выгоды ослаблять безопасность собственности и что ее идея ослабляется всяким актом произвольного захвата. Но не явится ли другая значительная опасность: не наложит ли представители большинства слишком несоразмерной доли, а пожалуй, и всей тяжести податей на владельцев так называемой наличной собственности и на получающих большие доходы? А сделав это, в добавок к бессовестной раскладке налогов, не начнут ли еще и растрачивать доходов на то, что, по их мнению, служит к благу рабочего класса? Предположим, еще меньшинство из искусных рабочих, большинство из неискусных: опыт многих рабочих ассоциаций (если только их не оклеветали жестоким образом) показал, что равномерность заработной платы может быть сделана обязательною и что работа от штуки и тот род ремесл, который дает средства более искусному работнику получить большую плату, может быть уничтожен. Попытка законодательства ограничить предложение на работу, возвысить плату, наложение пошлин и стеснительных обязательств на машины и другие изобретения, которые стремятся подорвать какого-нибудь рода существующее уже ручное производство, может быть, даже покровительство своего производителя против чужестранного совместничества, — все это весьма естественные (я не берусь решить, в такой ли мере они вероятны) результаты сословных интересов, если большинство нации состоит из людей,  живущих ручной работой» (Джон Стюарт Милль. Размышления о представительном правлении. Chalidze Publications, 1988, рр. 84-85)

Впрочем, Д.С. Милль был либералом переходного времени. Ишай Ланда пишет о нем, что он поддержал вторую опиумную войну Англии против Китая (1859-1860 годы) – ведь запрет китайского правительства на торговлю опиумом ограничивал свободу покупателя! (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, p.71).

В то же время Джон Стюарт Милль острее других своих современников из либерального лагеря видел невозможность сохранения господства буржуазии старыми методами тотального подавления трудящихся. Видел он и то, что капитализм, предоставленный самому себе, может обречь экономику на деградацию. Отсюда – его интерес к реформистскому социализму и к идее постепенной интеграции трудящихся классов в политическую систему капитализма. Современник Милля Маркс отделял его от вульгарных экономистов, видя в нем честного ученого, не желавшего быть «простым сикофантом буржуазии», а другой современник, Чернышеский, даже перевел на русский язык миллевские «Основы политической экономики», снабдив эту книгу обширными критическими примечаниями.

В «Размышлениях о представительном правлении» Милль выступает за своеобразное разделение власти между народом и буржуазией, так, чтобы реальная власть по ключевым  оставалась у буржуазии, но право голоса и возможность  влияния были и у народа:

«После того, что сказано о заблуждениях сравнительно просвещенных людей, можно ли допустить, чтобы массы имели более ясное понимание, более деликатную совесть особенно в тех случаях, где дело идет об их  явных выгодах? Можно ли допустить, чтобы они сумели выбрать прямой путь, когда ложь в разных видах будет набиваться к ним со всех сторон и будет при том потакать всем их эгоистическим склонностям, всем их близоруким понятиям о собственном их благе? Ясно, что имея власть в своих руках, большинство принесет в жертву своим выгодам и справедливость, и благо меньшинства, и благо будущих поколений.

Следовательно, в демократии, как и в других формах правления, наибольшие опасности кроются в зловещих интересах сословия, держащего высшую власть. Эта опасность состоит в том, что законодательство и управление будут стремиться к осуществлению выгод господствующего сословия в ущерб целому обществу (достигнут ли цели или нет — это другое дело). Поэтому при составлении конституции первый вопрос: какими средствами предупредить это зло.

Если под словом ’’класс” в политическом смысле разуметь известное число лиц, руководимых одинакими зловещими побуждениями, т. е. такими, которые заставляют их принимать один и тот же род эгоистических мер, — то надо бы желать, чтобы ни один класс и ни одно сочетание сходных классов не могли взять перевеса в управлении страною. Всякое современное общество, если только в нем нет сильных антипатий языка, национальных и племенных, разделяется на два класса, которых интересы, несмотря на частные уклонения, совершенно расходятся. Для краткости будем называть их вообще классом рабочих и классом хозяев. Под классом хозяев мы будем разуметь не только заводчиков, земледельцев и других, которые нанимают рабочую силу, и капиталистов, удалившихся от дел, но и всех работников, получающих высокую плату: обыкновенно воспитание и образ жизни сближают их с классом хозяев, а честолюбие их стремится к тому, чтобы войти в этот класс. К классу рабочих надо причислить и тех мелких хозяев, которых выгоды, привычки, воспитание, вкусы и желания одни с этим классом, сюда же относится значительная масса мелких купцов. Если представим себе идеально совершенное представительное правление, то при таком составе общества обе категории должны иметь одинаковое число голосов в парламенте. Тогда в случае сословного столкновения, хотя большинство какой-либо партии и будет действовать под влиянием своих сословных интересов, но некоторое меньшинство всегда останется на стороне правды, здравого смысла и общего блага. Это меньшинство, соединяясь с целою противною партией, обратится против своей, склонит решение в пользу правого дела. [В реальности подобная система разделения власти между трудящимися классами и буржуазией, как показал опыт 20 века, вела к тому, что буржуазия перекупала и ставила себе на службу не меньшинство даже, а большинство депутатов, выбранных трудящимися классами – М.И.] Причина, почему в сколько-нибудь сносной конституции справедливость и общее благо почти всегда одерживают победу, заключается в том, что частные и эгоистические интересы почти всегда разделены. Для одних выгода заключается в том, что несправедливо само по себе, частная выгода других, напротив, совпадает с правою стороною, те же, которые руководятся высшими побуждениями, хотя и слишком слабы числом, чтобы могли сами по себе решать дело, но после предварительных прений становятся достаточно сильными, чтобы дать перевес той из сторон, которой частные выгоды одинаковы с общими. Такой порядок должен поддерживаться в представительном устройстве, ни одна из партий не должна быть так сильна, чтобы могла решать вопросы в свою пользу наперекор правде и соединенным силам других партий. Между ними должно быть такое равновесие в их частных выгодах, чтобы победа одной из них постоянно зависела от того, чью сторону и в какой мере примет образованное меньшинство, руководимое и высшими побуждениями, и более разумными и дальновидными расчетами. (Джон Стюарт Милль. Размышления о представительном правлении. Chalidze Publications, 1988, рр. 89-91)

Именно по такому пути пошло развитие политической системы стран развитого капитализма в конце 19 – начале 20 века, причем первоначально пошло вопреки воле либералов. Всеобщее избирательное право вводили либо революционеры, либо консерваторы, но не либералы.  Во Франции всеобщее избирательное право было введено революцией 1848 года (до того оно существовало в  1792-1795 годах, его не ввели либералы, обладавшие властью в Учредительном собрании 1789-1791 годов, и его отменили либералы-термидорианцы, захватившие власть после свержения якобинцев в 1794 году). Оно было отменено либеральным Законодательным собранием в 1850 году, но восстановлено Наполеоном Третьим после совершенного им государственного переворота 2 декабря 1851 года (некоторые историки находят во Второй Империи Наполеона Третьего черты сходства с фашистскими режимами первой половины 20 века). В Германии всеобщее избирательное право было введено консерватором Бисмарком, и Бисмарк же заложил основы социального государства. Также консерваторы, вопреки противодействию либералов, ввели всеобщее избирательное право в Австро-Венгрии. В Англии единовременного введения всеобщего избирательного права не было, правящие классы в несколько приемов были вынуждены под давлением низов расширять избирательное право, пока оно не охватило все население страны.

Как писал близкий к христианскому социализму историк Карл Поланьи:

«В эпоху чартизма «идея демократии» была совершенно чужда английской буржуазии. Предоставить право голоса верхушке рабочего класса она согласилась только тогда, когда рабочие смирились с принципами капиталистической экономики, а тред-юнионы сделали главной своей заботой обеспечение нормальной работы промышленности, т.е. спустя много времени после того, как чартистское движение заглохло, и стало ясно, что рабочие не попытаются использовать право участия в выборах для реализации каких-либо собственных целей и идей. Если исходить из необходимости распространения рыночной системы, то подобную политику можно считать оправданной, поскольку она помогла преодолеть те препятствия, которыми являлись все еще сохранявшиеся в среде трудящихся органические и традиционные формы жизнеустройства. Что же касается задачи совершенно иного порядка – социально-нравственного оздоровления простого народа, прежний жизненный уклад которого безжалостно разрушила промышленная революция, и его возвращения в лоно общей национальной культуры – то она осталась невыполненной. Наделение его правом голоса только после того, как его способности на равных участвовать в решении судеб страны был уже нанесен непоправимый удар, не могло ничего исправить…

 

Американская конституция, разработанная в стране фермеров и ремесленников представителями элиты… полностью вывела экономическую сферу за рамки конституционной юрисдикции… Несмотря на всеобщее право голоса, американские избиратели были совершенно бессильны перед собственниками.

 

В Англии же неписаным конституционным законом стал принцип, согласно которому рабочий класс не должен иметь право голоса. Чартистских вождей бросили в тюрьмы, их сторонники, исчислявшиеся миллионами, служили предметом издевательских насмешек со стороны законодателей, представлявших небольшую часть населения, и даже простое требование избирательных прав властями расценивалось как преступное деяние. Не было заметно никаких признаков духа компромисса и согласия, якобы столь характерного для британской политической жизни, на самом же деле являющегося позднейшей выдумкой.

 

 

Лишь после того, как рабочий класс пережил «голодные 40-е» и новое послушное поколение смогло пожать плоды золотого века капитализма; лишь после того, как верхушка квалифицированных рабочих создала собственные профсоюзы и отделилась от задавленных нуждой работяг; лишь после того, как рабочие окончательно смирились с порядками, которые должен был навязать новый Закон о бедных – лишь тогда наиболее высокооплачиваемый их слой был допущен к участию в «советах народных». Чартисты боролись за право остановить рыночную мельницу, безжалостно перемалывающую жизни простых людей, но простые люди получили право голоса только тогда, когда ужасный процесс адаптации был завершен. В Англии и за ее пределами все без исключения воинствующие либералы – от Маколея до Мизеса, от Спенсера до Самнера – высказывали твердое убеждение, что народная демократия означает страшную угрозу для капитализма» (Карл Поланьи. Великая трансформация. Политические и экономические истоки нашего времени. СПб, 2002, сс. 193, 246).

Произошло слияние демократии и либерализма, при котором внешние формы демократии скрывали сохранивший свое господство либерализм – иными словами, власть олигархии собственников. Трудовые низы получили избирательное право, но их создаваемая развитием капитализма атомизация и удерживаемый над ними с помощью реформистских партий и профсоюзов контроль буржуазии были для этой последней достаточной гарантией, что они не попытаются сделать полученную ими иллюзию власти реальностью и не используют всеобщее избирательное право для посягательства на частную собственность.

Возникшая система была первоначально не очень устойчивой и содержала в себе много противоречий – противоречий, которые уже тогда бросались в глаза и вызывали резкую критику как слева, так и справа.

Политическая система олигархического либерального капитализма до введения всеобщего избирательного права, при всех своих пороках,  была достаточно честна. Править должна обладающая богатством, образованием и связями элита. Политика – дело господ. Так делалось – и так говорилось.

Всеобщее избирательное право создало видимость народовластия – при том, что реальная власть сохранилась у прежних господ. Лицемерие и коррупция вошли в сердцевину политической системы и ее идеологий. Под прикрытием народовластия свои дела обделывали повязанные множеством связей с капиталом буржуазные политиканы и стремительно интегрирующиеся в буржуазный мир и приобретающие все его пороки лидеры легальных рабочих партий. Идеалистической республики народовластия не возникло, возникла система олигархии, правящей от имени народа, и рассматривающей этот народ как подлежащий стрижке и надувательству «электорат». Не случайно в прославившейся своей коррупцией французской Третьей республике (1870-1940 годы) в конце 19 века появилась горько-саркастическая пословица «Как прекрасно было мечтать о республике, пока ее не было».

В 1921 году в знаменитом сборнике «Смена вех» А.В. Бобрищев-Пушкин так охарактеризует парламентскую систему:

 

“Парламентарный строй стал притчею во языцех; уважение любого обывателя к нему подорвано бесчисленными скандальными разоблачениями. Где то время, когда В. Гюго пел вдохновенный гимн парламентской трибуне? Кто теперь верит, что всеобщая подача голосов выявляет волю народа? Преследуемые за спекуляцию мелкие козлы отпущения иронически советуют искать настоящих виновников народного горя среди спекулирующих на миллиарды политических вождей, министров, генералов, главарей банков и промышленности, которых никто не решится тронуть. Все это происходит под знаменем демократии – народоправства…

 

Изобретается масса средств, как избирателям держать на ниточке своего избранника, но ни одно из них не достигает цели: депутат, получив это звание, отрывается от избирателей, погружается с головой в совершенно чуждые им интересы, в жизнь столицы, в политическую кухню – интриги, честолюбие, корысть захватывают его. Он становится богат, становится министром; но депутат, сохранивший гражданские добродетели, ныне является воистине белым вороном. Однако если бы дело было в несостоятельности людей, то могла бы быть розовая надежда на их исправление. Дело в несостоятельности самого принципа. Народные массы являются игрушкою в руках ловких политиков, достигающих всеобщим голосованием совершенно неожиданных для народа результатов… как он [народ] делается орудием политиков, показывает гениальная шекспировская сцена над трупом Юлия Цезаря. Чего стоит всеобщее голосование, показывают картины выборов, со своими неприглядными, часто комическими, бытовыми подробностями в любом литературном произведении…”.  (см. В поисках пути. Русская интеллигенция и судьбы России. М., 1992, с. 298–299).

Критика парламентской системы велась как слева, так и справа. Левые критики парламентаризма – радикальные марксисты, анархисты и революционные синдикалисты – указывали, что народовластие при парламентаризме – фикция, реальная власть принадлежит буржуазной олигархии. Наиболее глубокие из этих критиков критиковали саму организацию парламентской системы, указывая, что при ней вместе голосуют  атомизированные граждане, люди, совершенно не связанные между собой общими интересами, общим трудом, общим делом. Такими атомизированными гражданами легко манипулировать. Республику граждан должна сменить республика производителей, Республика Труда, где система власти будет организована по производственному принципу, и объединенные общим трудом, общим делом работники не позволят водить себя за нос и смогут сохранять контроль над выбранными ими делегатами. Такой точки зрения придерживались французские революционные синдикалисты, русские эсеры-максималисты, американский марксист Де Леон и его сторонники, наконец, такую точку зрения отстаивал Ленин в «Государстве и революции».

У правых критиков парламентаризма тревожную неприязнь вызывал не фиктивный характер народовластия при парламентаризме, а угроза, что в какой-то момент эта фикция может перейти в реальность, что народ, который, если верить новой официальной идеологии, является носителем политической власти, сможет в какой-то момент установить свою власть над экономикой. Некоторые из правых теоретиков считали, что народовластие невозможно в принципе, и что при любой демократической системе реальная власть все равно будет у узкой правящей группы. Но все равно они считали опасной демократическую идеологию.

Левая и правая критика парламентаризма влияла друг на друга, и история антипарламентских течений того времени знает самые неожиданные повороты судеб, самые невероятные взаимные притяжения и союзы. Роберт Михельс (1876-1936) вначале был революционным социалистом и критиковал оппортунистическое перерождение массовых рабочих партий. Но в изданной в 1911 году «Социологии политических партий» он выдвинул «железный закон олигархии»,  согласно которому олигархия неизбежно возобладает в любой массовой организации. В конце жизни Михельс стал сторонником итальянского фашизма.

Швейцарский экономист и политический теоретик Вильфредо Парето (1848-1923), в качестве экономиста был крайним либералом и сторонником свободного рынка. Как политический теоретик он был не менее убежденным сторонником власти «элиты» (именно он ввел данное понятие в политическую теорию), считая правление народных масс невозможным в принципе. Узнав о взятии власти Муссолини, престарелый Парето торжествующе сказал: «Я вам это говорил!» (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, р. 48).

Парето с уважением относился к обычно считающемуся крайне левым французскому критику парламентской системы Жоржу Сорелю (1847-1922)  – и это уважение было взаимным (ib., p. 192).

Ишай Ланда, вопреки господствующим в либертарной среде мифам, убедительно показывает, что и Сорель, и Прудон, обычно считающиеся леворадикальными теоретиками, представляли собой на самом деле сложное сочетание экономического либерализма, политического консерватизма и либертарных фантазий. Оба были сторонниками свободного рынка и противниками государственного вмешательства в экономику. Прудон, «страстный и лирический адвокат конкуренции» (ib., p. 147), достаточно логически пришел к солидаризации с монополиями, если только эти последние не созданы государством, а естественным образом вырастают из конкурентной борьбы. (ib., p. 148). Он поддержал диктатуру Наполеона Третьего, чем заслужил во французской революционной среде обвинение в продажности, был сторонником войны как очистительной силы в развитии общества, отстаивал власть мужчин и подчиненное положение женщин. Прудон был противником всеобщего избирательного права: «Предоставление избирательного права всем гражданам равносильно аграрному закону; более того, равносильно отчуждению суверенитета», а аграрный закон, т.е. равный раздел земли, он ненавидел (Ю.В. Стеклов. Прудон (1809-1865), отец анархии. Пг, 1919, с. 31). Прудон был противником стачек, более того, он одобрил расстрел одной из стачек правительством Луи-Филиппа, даже сравнив последнего с Брутом, во имя республики казнившим своего сына! (там же, сс. 40-41). В конце жизни, в 1864 году  Прудон осудил Наполеона Третьего за легализацию стачек и профсоюзов: «Так нет же! Не существует права коалиции! Как не существует права шантажа, мошенничества и кражи, как не существует права кромосмешения или прелюбодеяния» (там же, с. 42). Забастовки, по мнению Прудона, плохи тем, что нарушают «экономическую свободу» (там же).

Как и Прудон, Сорель был экономическим либералом и противником государственного вмешательства в экономику. Он критиковал введенное в Англии ограничение рабочего дня, потому что, получив свободное время, рабочие, вместо того, чтобы содействовать развитию промышленности или приобщаться к культурным ценностям, развлекаются и играют в футбол:

«Именно английские капиталисты создали современную Англию, и они еше и поныне сохраняют за ней ее величие, несмотря на сопротивление массы. Последняя выражает свою склонность к лености в различных формах, и в зависимости от эпохи облекает ее часто то в христианское верование, то вдруг в суеверный филантропизм, или же сочиняя карикатуру на социализм. Формы, однако, могут ввести в заблуждение лишь поверхностного наблюдателя, в основе же всегда лежит стремление к отдыху и неумение смело мыслить…

Результаты, полученные в Англии от того социального законодательства, которое называют прогрессивным, далеко не утешительны, Каутский говорит, что английские рабочие «проводят свои свободные часы самым нелепым образом: футбол, бокс, гонки и пари имеют для них огромную привлекательность, и поглощают все свободное время, весь ум и все материальные средства». Можно, следовательно, себя спросить, вызвало ли это социальное законодательство, налагающее на капиталистов столь тяжелые обязательства [бедные капиталисты! Их рабочие предпочитают не производить для них прибавочную стоимость, а смотреть футбол! – М.И.], и основывающееся на вере в индивидуальную энергию, – вызвало ли оно последствия, которых ожидал Маркс, или нет. Если согласиться со словами Каутского, которые, к несчастью, совпадают со взглядом многих серьезных наблюдателей, то окажется, что огромные усилия были затрачены совершенно даром» (Ж. Сорель. Социальные очерки современной экономики. Деградация капитализма и деградация социализма. М., 2011, сс. 219, 221).

Прикол в том, что Сорель, обличавший леность рабочих, в период своих теоретических изысканий был по своему социальному положению рантье, т.е. представителем самой паразитической группы буржуазии.

Сорель критиковал современную ему французскую буржуазию за слабость в борьбе с рабочим движением, и революционный синдикализм нравился ему потому, что наличие революционной угрозы рано или поздно вынудит буржуазию отказаться от слабости и снова стать сильной, энергичной и безжалостной.

Сорель теоретизировал о революционном синдикализме, но не был теоретиком революционного синдикализма. Самим движением  он воспринимался как странный и претенциозный попутчик – и даже не потому, что был интеллигентом (у истоков ревсиндикализма во Франции стоял интеллигент Пеллутье). Председатель ревсиндикалистской ВКТ Виктор Гриффюэльс в ответ на вопрос, читал ли он Сореля, язвительно ответил: «Когда мне нечего делать, я предпочитаю читать Дюма»…

Анализ Ишаем Ланда мировоззрения Прудона и Сореля – это, возможно, самая дискуссионная и интересная часть его работы. Экономический либерализм, сторонниками которого являются если не все, то многие анархисты, не доводит до добра и приводит к солидаризации с реакцией…

Начавшаяся в 1914 году мировая война поставила парламентские режимы на грань краха. Большинству тогда казалось, что подобного рода режимы обречены, и что их сменит либо Республика труда, демократия производителей, либо откровенная олигархия. Книга Ланды посвящена не левому, а правому флангу политики, поэтому о превратностях идеи Республики Труда в ней ничего не говорится. Зато правый фланг анализируется глубоко и подробно.

Капитализм привел к мировой войне с 10 миллионами убитых, к послевоенному экономическому хаосу и катастрофе. Социалистическими настроениями было проникнуто большинство трудящихся Европы. Поэтому даже противники социализма в ту отдаленную от нас столетием эпоху, чтобы завоевать влияние на массы, нередко были вынуждены выдавать себя за социалистов.

Ланда анализирует работы одного из крупнейших правых идеологов Германии 1920-х годов Освальда Шпенглера. Шпенглер выступал от имении правильного «прусского социализма», который он противопоставлял неправильному «марксистскому социализму». При этом, как показывает Ланда, Шпенглер был противником социального государства, сокращения рабочего дня, налогов на богатых и других мер, которые, казалось бы, естественны для этатиста и «прусского социалиста» (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, рр. 61-62). Совершенно неожиданно для якобы этатиста, он выступал за свободную конкуренцию и прославлял «волю к собственности» (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, р. 64). Он критиковал политическую и культурную надстройку современного ему капитализма, но не его экономическую основу (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, р. 66). Ланда считает, что в случае Шпенглера «социалистическая» фразеология была чистой демагогией, предназначенной для обмана потребителей.

Так же, по мнению Ланды, дело обстоит и в случае Меллера ван дер Брука, создателя термина «Третий Рейх» и великогерманского «социалиста». По мнению ван дер Брука:

«Социализм не дает осуществлять себя снизу, как предполагает марксизм. Социализм не дает осуществлять себя и сверху, как допускала бисмарковская и вильгельмовская социальная политика. Социализм даст осуществить себя лишь путем сотрудничества низов и верхов, а не путем социализации прибылей, как полагал Маркс, не делавший различий между предприятием и гешефтом. Он осуществится лишь как социализм самого предприятия, основанный на взаимодействии хозяйственного руководства и трудовой отдачи и устанавливающий равновесие между доходами и запросами». https://traditio.wiki/%D0%90%D1%80%D1%82%D1%83%D1%80_%D0%9C%D1%91%D0%BB%D0%BB%D0%B5%D1%80_%D0%B2%D0%B0%D0%BD_%D0%B4%D0%B5%D0%BD_%D0%91%D1%80%D1%83%D0%BA:%D0%A2%D1%80%D0%B5%D1%82%D0%B8%D0%B9_%D0%A0%D0%B5%D0%B9%D1%85

Первой страной, где победил фашистский режим, была Италия. В период Первой мировой войны и в первые годы после нее итальянское государство было вынуждено активно вмешиваться в экономику – другая экономическая политика в условиях войны была просто невозможна. Победа фашизма означала победу либеральной реакции, экономическую либерализацию. Как пишет И. Ланда:

«Говоря об экономике при Муссолини, нужно помнить, что  важнейший период 1922 – 1925 годов, т.е. первые годы режима, он проводил на самом деле экономическую политику строго в духе laissez faire; в эти годы Альберто де Стефани, деятель фашистских боевых отрядов с самого их возникновения и убежденный экономический либерал, был министром финансов. Как пишет историк Де Гранд, «де Стефани сократил контроль над экономикой и понизил государственные расходы и налоги…; телефонная связь была снова отдана частному капиталу, концессии, данные электрическим компаниям, были возобновлены; с государственной монополией на страхование жизни бфыло покончено». Это был период, который один историк охарактеризовал как «либеральный фашизм», проводившийся в строгом соответствии с рецептами манчестерской школы.. Экономический либерализм был вписан в программу НФП (Национальной фашистской партии) в августе 1922 года, что завоевало ей поддержку либеральных экономистов включая Луиджи Эйнауди [который станет затем президентом послефашистской Италии – М.И.], большинство из которых считало фашистское правлением «наилучшим возможным решением». Подавив рабочее и крестьянское движение в городах и сельской местности, фашисты начали либерализацию экономики, став «наконец-то найденным инструментом буржуазного возрождения» (ib., рр. 73-74). Переход после 1925 года к большему государственному вмешательству в экономику произошел под давлением самих крупных капиталистов, которые требовали государственной поддержки (ib.,р. 75).

Еще до прихода фашизма к власти, «в сентябре 1921 года высокопоставленный итальянский фашист Массимо Рокка, бывший революционный синдикалист, опубликовал короткое эссе, озаглавленное «Нео-либерализм?», в котором он доказывал, наряду с прочим, что «печальный опыт политической демократиии, просоциалистической и тяготеющей к социализму, реабилитировал либеральную концепцию» и что любое движение, которое выступит против коллективистской мании, неизбежно станет правым либеральным неоконсерватизмом». Чувствуя, что подобный вывод вызовет недоумение у некоторых его соратников по фашистскому движению, Рокка добавлял: «Вывод, к которому мы пришли, может испугать молодежь, в частности, ту ее часть, которая боится старых слов, как часть стариков боится новых слов. Но нет ничего позорного в том, чтобы соединить благородный энтузиазм молодежи с традицией старой Правой, которая создала политическое и экономическое единство Италии» (ib., pp. 8-9). Правая, которая «создала единство Италии» – это итальянские либералы середины 19 века во главе с Кавуром.

В речи 8 ноября 1921 года Муссолини сказал:

«В экономических вопросах мы – либералы в самом классическом смысле слова». https://books.google.com.ua/books?id=gM-_BwAAQBAJ&pg=PT47&dq=#v=onepage&q&f=false

 

Не случайно итальянские либералы поддержали (некоторые – «критически» поддержали) приход к власти фашизма. Они боялись демократии – как боялись и боятся  демократии либералы всех стран и эпох, считая, что с помощью демократии, народовластия народ сможет ликвидировать капитализм.  Антонио Саландра, бывший премьер-министр Италии, затем поддержавший Муссолини и называвший себя «правым либералом старой школы», сказал «Я думаю, что либерализм в Италии будет уничтожен демократией. Ведь демократия и либерализм – различны и даже противоположны, из-за того, что над демократией господствует социализм» (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, р. 276)

В многотомной биографии Хайека Роберт Лисон рассказывает об отношении к фашизму крупного итальянского либерального экономиста, единомышленника Парето Маффео Панталеони. В 1922 году Панталеони, которого Хайек считал автором «одного из самых блестящих изложений экономической теории», писал:

«Если бы не вмешательство фашизма, Италия пережила бы не просто экономическую и политическую катастрофу, но катастрофу самой цивилизации, подобную той, какая случилась в России и Венгрии [Речь идет о просуществовавшей 133 дня Венгерской Советской Республике 1919 года – М.И.]… Италия была спасена от «разрушительного урагана» большевизма только фашизмом и фашистами, героически умиравшими в боях гражданской войны за свободу отечества». Не случайно вышедшая при Муссолини Итальянская Энциклопедия охарактеризовала Панталеони как «друга Муссолини и фашизма».

Панталеони был возмущен вмешательством государства в экономику в годы Первой мировой войны и сразу после нее. Сверх того, он являлся жестким противником всеобщего избирательного права, полагая, что «в длительной перспективе оно дает низшим классам возможность ограбить экономически успешных» https://books.google.com.ua/books?id=gM-_BwAAQBAJ&pg=PT47&dq=#v=onepage&q&f=false

Не меньшим, чем Муссолини и итальянские фашисты, сторонником свободного предпринимательства и власти капиталистов был Гитлер. Он говорил, что «невозможно поддерживать рыночную экономику в период демократии» (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, ib., p. 81), и что уничтожение этой последней необходимо ради сохранения рыночной экономики.

Гитлер в 1931 году сказал консервативному журналисту Ричарду Брейтингу: «Коммунизм – это главный враг как для нашей организации, так и для буржуазии. Только мы способны спасти умирающую буржуазию от ее врага» (р.86).

Хорошее изложение взглядов Гитлера на проблемы социализма и капитализма содержится в воспоминаниях «Гитлер и я» Отто Штрассера,  немецкого левого национал-социалиста, искренне верящего в социализм, как он его понимал. О. Штрассер рассказывает о своей последней дискуссии с Гитлером, которая кончилась полным разрывом:

«…Те причины уничтожения «Кампфферлаг», которые вы называете, мне кажутся всего-навсего ширмой. Реальный мотив ваших действий — желание сохранить лояльность и не разрушить ваше только что оформившееся сотрудничество с правыми буржуазными партиями.

На этот раз Гитлер не скрывал ярости.

— Я социалист, и социалист совсем другого сорта, чем ваш друг Эрнст Граф цу Ревентлов. Я был когда-то простым рабочим. Я не позволю, чтобы мои шофер питался хуже меня. Но ваш социализм — это не что иное, как марксизм. Рабочим массам ничего не нужно, кроме хлеба и зрелищ. Они ничего не поймут, если мы будем говорить с ними об идеалах, и нет надежды, что их когда-нибудь удастся убедить в обратном. Мы должны сделать совсем иное — выбрать из нового класса хозяев тех, кто не позволит, чтобы ими руководила морали низов. Ты, например, именно такой человек. Тот, кто управляет, должен знать, что имеет право управлять уже потому, что относится к нордической расе. Они должны отстаивать это право решительно и безжалостно…

… Адольф предложил мне начать разговор.

— Я хотел бы обсудить с вами несколько вопросов, господин Гитлер. Разделяете ли вы мою уверенность в том, что наша революция должна иметь тотальный характер, затрагивая политическую, экономическую и социальную сферы? Предполагаете ли вы, что эта революция будет с одинаковой силой противостоять как марксизму, так и капитализму? И не признаете ли вы в таком случае, что наша пропаганда должна с одинаковой силой атаковать и тех, и других, чтобы добиться победы германского социализма?

Затем я изложил ему пункты программы Штрассера в той форме, как они были записаны в Ганновере, и рассказал о нашей идее национализации промышленности.

— Это марксизм! — вскричал Гитлер. — Более того, это большевизм! Демократия уже превратила наш мир в руины, и вы еще хотите распространить ее действие на экономическую сферу. Это будет гибелью германской экономики. Вы хотите положить конец прогрессу человечества, который может быть достигнут исключительно личными усилиями великих ученых и великих изобретателей.

 

— Я не верю в неизбежный прогресс человечества, господин Гитлер. За последние несколько тысяч лет человек не изменился. Возможно, изменился его внешний вид и условия жизни, но не более. Но не думаете же вы, что Гете был бы более счастлив, если бы он ездил на автомобиле, а  Наполеон — если бы он мог выступать по радио? Ступени эволюции человечества повторяются в жизни отдельных людей. Тридцатилетний человек уверен, что относительно своих двадцати лет он достиг существенного прогресса в жизни; такими же иллюзиями человек живет и в сорок лет. Но в пятьдесят человек уже редко говорит о прогрессе, а в шестьдесят он уже навсегда закрывает эту тему.

— Теории, голые теории, — ответил Гитлер. — Человечество движется вперед, и его прогресс является результатом деятельности великих людей.

— Но роль этих великих людей совсем не та, как вы об этом говорите, господин Гитлер. Люди не создают и не изобретают великих исторических эпох; наоборот, они — эмиссары и орудия судьбы.

Адольф Гитлер стал холодным и высокомерным.

— Ты отрицаешь, что я — создатель национал-социализма?

— Я вынужден это отрицать. Национал-социалистическая идея рождена временем, в котором мы живем. Она живет в сердцах миллионов немцев, и она нашла свое воплощение в вас. То, что она одновременно родилась в умах огромной массы людей, доказывает ее историческую необходимость; это также доказывает, что время капитализма прошло.

На это Гитлер ответил длинной тирадой. Он старался доказать мне, что капитализм как таковой не существует, что идея автаркии — это безумие, что европейская нордическая раса должна будет организовать мировую торговлю на основе товарообмена, и наконец, что национализация, или социализация, в том виде, как я ее себе представляю, — это обыкновенный дилетантизм, если даже не большевизм [настоящий предвестник глобализации, ей-богу! – М.И.]. Замечу, между прочим, что социализация или национализация имущества — это тринадцатый пункт официальной программы самого Гитлера.

— Допустим, господин Гитлер, что завтра вы приходите к власти. Что вы будете делать с Круппом? Оставите вы его в покое или нет? — поинтересовался я.

 

— Конечно, я оставлю его в покое, — закричал Гитлер, — Не считаешь ли ты меня сумасшедшим, способным разрушить великую германскую промышленность?

— Если вы хотите сохранить капиталистический режим, то вы не имеете права говорить о социализме, — твердо сказал я. — В глазах наших приверженцев вы являетесь социалистом, и в вашей программе содержится требование социализации частных предприятий.

— С этим словом «социализм» сплошные проблемы, — сказал Гитлер. Он пожал плечами, на мгновение задумался, а затем продолжил: — Я никогда не говорил, что все предприятия должны быть национализированы. Нет, я утверждал, что мы могли бы национализировать только те предприятия, которые наносят ущерб национальным интересам. В других же случаях я считал бы преступлением разрушение важнейших элементов нашей экономической жизни. Возьмите итальянский фашизм. Наше национал-социалистическое государство, как и фашистское государство, должно стоять на страже интересов как рабочих, так и работодателей, и выполнять функции арбитра в случае возникновения споров.

— Но при Муссолини проблема отношений труда и капитала остается нерешенной. Она даже не ставится. Она просто игнорируется. Капитализм остается целым и невредимым, и вы тоже предлагаете оставить его в покое.

— Господин Штрассер, — сказал Гитлер, рассерженный моими ответами, — существует только одна экономическая система, и эта система предполагает власть вышестоящих, а также их ответственность за результаты. Я попросил господина Аманна взять на себя ответственность за работу своих подчиненных и использовать для этого всю свою власть над ними. Аманн вызвал к себе менеджера и попросил его взять на себя ответственность за работу машинисток и использовать для этого всю свою власть; эта система действует на всем протяжении иерархической лестницы, вплоть до самой низшей ее ступени. Так было на протяжении тысяч лет, и так будет всегда.

— Несомненно, господин Гитлер, административная система остается одинаковой, независимо от того, будет государство социал-демократическим или капиталистическим. Однако реальный смысл трудовых отношений зависит от государственного режима, при котором они имеют место. Если еще несколько лет назад были возможны такие факты, когда горстка людей, не страдающих психическими расстройствами, смогла вышвырнуть на улицу миллион рабочих Рура, и такие действия были вполне законными и не противоречили морали нашей экономической системы, то это значит, что преступна сама система, а не эти люди.

— Но не существует причин для того, чтобы давать рабочим право на долю доходов их предприятий, и тем более давать им право голоса при решении проблем этих предприятий, — ответил Гитлер, глядя на часы и проявляя признаки явного нетерпения. — Сильное государство должно следить за тем, чтобы производство отвечало национальным интересам. Если же эти интересы нарушаются, государство может приступить к национализации такого предприятия и к смещению его администрации.

— С моей точки зрения, это ничего не меняет, господин Гитлер. Если вы готовы, в случае необходимости, экспроприировать частную собственность, зачем использовать для этого местные власти и оставлять этот вопрос в их компетенции? Зачем рисковать, отдавая все на произвол людей, которые могут быть неправильно информированы? Зачем верить сомнительным информаторам вместо того, чтобы установить право вмешательства государства в деятельность частных компаний как неотъемлемую часть нашей экономики?

— Здесь, — лицемерно вздохнул Гитлер, — мы совершенно расходимся. Разделение доходов предприятия среди рабочих и их право на участие в управлении заводом — это марксистские принципы. Я считаю, что право оказывать влияние на деятельность частных предприятий должно принадлежать только государству, которым руководит высший класс….» http://web.archive.org/web/20071018130326/http://luxaur.narod.ru/biblio/2/tr/shtrasser.htm#part5

Интереснейшую фигуру с точки зрения взаимоотношений фашизма и либерализма представлял Отто Олендорф, в Третьем Рейхе – начальник внутреннего отдела службы безопасности (СД), группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции.

Он вступил в НАСДАП в 1925 году, в 1926 году был зачислен в СС.

«Экономист по образованию, в 1931 по обмену учился в Италии, где хорошо познакомился с фашизмом в теории и на практике. Олендорф был противником фашизма, т.к. фашистское государство рассматривало отдельного человека не как личность, а как орудие для достижения своих целей. Национал-социализм же, по его мнению, ставил на первое место развитие лучших качеств отдельной личности и обеспечивал наилучшие условия для её существования и развития. [Настоящий либерал и гуманист! – М.И.]

До прихода Гитлера к власти оставался в стороне от партийной работы. Отчёты о фашизме, которые он отсылал партийному руководству, не получали положительного отклика. Олендорф решил не связывать свою жизнь с партией. На собраниях он выступал, в основном, на тему фашизма, пытаясь показать его опасность для национал-социализма» http://sokrytoe.net/33391-tayny-iii-reyha-lidery-olendorf-otto-nachalnik-vnutrennego-otdela-sd.html

После прихода НСДАП к власти Оллендорф возглавлял III отдел СС и дослужился до группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции. В своих предназначенных для высшего руководства страны закрытых аналитических обозрениях Оллендорф критиковал экономическую политику Третьего Райха за этатистские перегибы и отстаивал принципы свободной рыночной экономики.

В основное же рабочее время этот защитник свободного рынка занимался другими делами.

«В июне 1941 года после того, как с началом войны с СССР были созданы эйнзатцгруппы, Олендорф, оставаясь во главе управления, был назначен начальником группы «Д». Одновременно он являлся уполномоченным начальника полиции безопасности и СД при командовании 11-й армии.

В составе группы действовали зондеркоманды 10-А (оберштурмбаннфюрер СС Гейнц Зеетцен), 10-Б (штурмбаннфюрер СС Алоиз Перштерер), 11-А (штурмбаннфюрер СС Пауль Цапп), 11-Б (штурмбаннфюрер СС Ганс Унглаубе), а также эйнзатцкоманда 12 (штурмбаннфюрер СС Густав Носске).

Вот как оценил задачи эйнзатцгруппы сам Олендорф во время допроса на Нюрнбергском процессе: «Им было поручено ликвидировать евреев и политических комиссаров в районе операций оперативных групп на русской территории». Подчиненные Олендорфа проводили массовые расстрелы в Крыму и на Южной Украине, сначала арестованных расстреливали, но затем стали широко применять «душегубки», изобретенные во II управлении РСХА.

«Местная оперативная команда пыталась учесть всех евреев и объявила регистрацию. Регистрацию проводили сами евреи… Евреев после регистрации собирали в одно определенное место. Оттуда их позднее перевозили к месту казни. Как правило, местом казни был противотанковый ров или просто яма. Казни осуществлялись по-военному, по команде», описывал методы работы своих подчиненных Олендорф.

После казни «ценные вещи изымались при регистрации, то есть в тот момент, когда людей собирали. Они конфисковывались и передавались через главное управление безопасности Рейха в министерство финансов или непосредственно в это министерство. Одежда вначале раздавалась населению, но позднее она собиралась НСФ и распределялась этой организацией». Олендорф все время пытался покинуть Россию, но сталкивался с упрямством своего непосредственного начальника – Рейнгарда Гейдриха.

Только после убийства всесильного шефа СД Олендорф в июле 1942 года сдал должность оберфюреру СС Вальтеру Биркампу вернулся в Берлин. Эйнзатцгруппы действовала в России еще год и была расформирована в июле 1943-го. За время своей «деятельность» она, по официально признанным данным, уничтожила 91 728 человек». http://sokrytoe.net/33391-tayny-iii-reyha-lidery-olendorf-otto-nachalnik-vnutrennego-otdela-sd.html

 После поражения нацистской Германии, в 1948 году Оллендорф за деятельность подчиненных ему эйнзатцгрупп был приговорен к смертной казни. Как c грустью написала русская Википедия, «несмотря на его заслуги в экономической области, все прошения о помиловании были отклонены союзниками»   https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B4%D0%BE%D1%80%D1%84,_%D0%9E%D1%82%D1%82%D0%BE Он был повешен 7 июня 1951 года.

А вот его подчиненный, тоже экономический либерал Людвиг Эрхард стал после войны творцом «немецкого экономического чуда» и канцлером Германии. Такая вот связь фашизма и либерализма.

Не случайно крупнейший теоретик «австрийской школы» Людвиг фон Мизес в своей работе «Либерализм» охарактеризовал фашизм с большой, хотя и критической симпатией:

«Только под свежим впечатлением убийств и зверств, творимых сторонниками Советов, немцам и итальянцам удалось блокировать воспоминания о традиционных сдерживающих принципах справедливости и морали и получить импульс к кровопролитной реакции. Деяния фашистских и соответствующих им партий были эмоциональными рефлекторными действиями, вызванными возмущением деяниями большевиков и коммунистов. Когда прошел первый прилив ярости, их политика приняла более умеренные формы и, возможно, со временем станет еще более умеренной…

 

Нельзя отрицать, что фашизм и близкие ему движения, стремящиеся к установлению диктатуры, преисполнены лучших намерений и что их вмешательство в данный момент спасло европейскую цивилизацию. Эта заслуга фашизма останется в истории навечно. Но, несмотря на то, что его политика принесла в данный момент спасение, она не принадлежит к числу тех, которые могут обещать устойчивый успех. Фашизм был временным средством, необходимым в чрезвычайной ситуации. Видеть в нем что-либо большее было бы губительной ошибкой…». http://iknigi.net/avtor-lyudvig-mizes/56433-liberalizm-lyudvig-mizes/read/page-5.html

Забавно, что издатели русского перевода книги Мизеса солидаризовались с такой оценкой итальянского фашизма, спасшего «европейскую цивилизацию», сопроводив это место из книги таким комментарием:

«Для большинства российских читателей упоминание о каких-либо заслугах фашизма звучит кощунственно и вызывает инстинктивное отторжение. Одна из причин этого – отождествление фашизма с нацизмом. Даже не все современные историки различают фашизм и нацизм. Для большинства людей эти понятия не просто тождественны: наиболее ярким проявлением фашизма считается Германия 1933–1945 гг., когда у власти находились нацисты. Популярные энциклопедии однозначно определяют нацизм как «одно из названий германского фашизма» [Большой энциклопедический словарь, 1998. С. 788], а в энциклопедии «Британника» в статье «Фашизм» говорится об «итальянском опыте» и «германском опыте» фашизма. Сегодня фашистским называется любое «социально-политическое движение, идеология и государственный режим тоталитарного типа».

Фашизм и национал-социализм – это прежде всего две идеологии, в основе которых лежат различные философии и экономические доктрины. Теоретики итальянского фашизма даже заявляли об их несовместимости, утверждая, что национал-социализм «как система отвергает и уничтожает фундаментальные духовные основы западной цивилизации и поэтому не может считаться фашизмом» (1931 г.). Все оценки Мизеса, касающиеся фашизма, относятся прежде всего к политической программе итальянского фашизма, а также к националистически и милитаристски ориентированным движениям в других странах, противостоявших после окончания Первой мировой войны и в 20-х годах прошлого века вполне реальной угрозе захвата власти большевистски настроенными местными компартиями. К примеру, говоря о немецких фашистах, Мизес имел в виду военизированные отряды Freikorps.

Современные изложения событий тех лет обычно либо умалчивают о насилии, развязанном в то время социалистами в Италии (и не только там), либо прямо пытаются разоблачить «миф о том, что фашизм спас Италию от большевизма». Однако в конце 20-х годов это вовсе не казалось мифом, а было свежим впечатлением от только что пережитых событий. На местном уровне и уровне провинций социалистическая революция была не просто провозглашена, а фактически уже совершалась.

Ленин и другие большевистские лидеры смотрели на Италию как на весьма многообещающий регион для совершения революции. Итальянскую социалистическую партию возглавляли «максималисты», считавшие себя ленинистами и идеологически равнявшиеся на Коминтерн. В программе, принятой в октябре 1919 г. на XVI съезде партии, ИСП провозгласила начало периода революционной борьбы с целью вооруженного подавления буржуазии и установления диктатуры пролетариата. На общих выборах 1919 г. ИСП стала крупнейшей партией в парламенте…» http://iknigi.net/avtor-lyudvig-mizes/56433-liberalizm-lyudvig-mizes/read/page-5.html И т д. и т.п.

Национал-социализм, это, конечно, плохо. А вот «националистически и милитаристски ориентированные» фрайкоры, из которых он вырос – очень даже хорошо. Кто бы, если не они, спас святость частной собственности от большевистской чумы?…

Вообще, австрийская школа, создавшая идеологическую основу современного неолиберализма, заслуживает особого внимания.

Роберт Лисон в многотомной биографии фон Хайека, из которой в интернете мы смогли найти лишь отрывки (https://books.google.com.ua/books?id=gM-_BwAAQBAJ&pg=PT47&dq=#v=onepage&q&f=false ), пишет, что  почти все видные деятели австрийской шкоолы, кроме Фрица Махлупа, были выходцами из семей одворянившейся буржуазии Австро-Венгрии. Предки фон Хайека получили дворянство еще в конце 18 века, тогда как семья фон Мизеса – намного позже, лишь в 1881 году. Такая одворянившаяся буржуазия разделяла как феодальный, так и капиталистический элитаризм, была склонна к консервативному либерализму и мягко говоря, не любила демократию.

Неоспоримость господства этой буржуазии была поставлена под угрозу революцией 1918 года. В Австрии собственно «большевизм», т.е. Компартия Австрии, был очень слаб, зато существовала очень сильная и достаточно левая Социал-демократическая рабочая партия Австрия. Эта последняя стояла на позициях левого социал-реформизма, и выступала за постепенный и демократический, но переход к социализму. Подобная перспектива, сколь бы демократической она ни была, вызывала крайний ужас у либерально-консервативной буржуазии, тем более, что СДРПА, не дожидаясь перехода к социализму, с помощью давления на государство и овладения (на демократических выборах!) муниципальной властью в Вене, заставляла буржуазию уже здесь и сейчас отказываться от части сверхприбыли и делиться с рабочими.

Неустойчивый баланс сил в Австрийской республике подошел к концу, когда в 1932 году канцлером был избран консерватор Дольфус. Началось наступление буржуазии на СДРПА. Попытка рядовых активистов последней оказать вооруженное сопротивление была разгромлена в феврале 1934 года. Установилась диктатура дольфусовского «Патриотического фронта», ориентированная на сотрудничество с фашистской Италией. Мизес в 1934 году вступил в «Патриотический фронт» и даже стал экономическим советником Дольфуса. В марксистской историографии период 1934-1938 годов носит название «австро-фашизма».

Отношение к диктатурам своего времени второго отца-основателя неолиберализма Хайека не менее интересно. Дени Боно в статье «Фридрих фон Хайек, крестный отец ультралиберализма» характеризует взгляды Хайека так:

«Политическая философия Хайека очень близка тезисам Локка. Государство защищает неотъемлемое право собственности и ограничено индивидуалистическими условиями гипотетического учредительного договора. Тогда право становится инструментом защиты спонтанного рыночного порядка. Следовательно, наибольшую важность приобретает защита экономического либерализма с поглощением политического либерализма. Демократические идеи уходят на второй план. Это приводит Хайека к провокационным заявлениям. По его мнению, демократия не является безупречной политической системой: она «по большей части является способом, корыстным приемом сохранения внутреннего мира и индивидуальной свободы»  . Недемократический режим, гарантирующий спонтанный порядок рынка, предпочтительнее плановой демократии. Эти рассуждения станут оправданием присутствию «Chicago boys» в Чили. Теория Хайека является смесью консерватизма (критика демократии, вдохновленная изобличением Французской революции Эдмунда Бёрка) и либерализма (Адам Смит). Хайек предостерегает от введения неограниченной демократии, которая неминуемо приведет к правлению тоталитарной демократии». http://www.voltairenet.org/article133511.html

Современный российский автор В.В. Галин пишет о различиях взглядов Гитлера и Хайека:

«Между фашизмом Гитлера и либерализмом Хайека не было принципиальных идеологических различий, за исключением единственного — отношения к тоталитаризму. Хайек был его беспощадным критиком, Гитлер столь же непримиримым практиком. Вот он, казалось бы, ключ к разгадке! Однако сравнение времени и условий приводит к выводу, что идеологии сторон не противоречат, а дополняют друг друга.

Активность Гитлера и Хайека пришлась на разные этапы развития общества: книга Ф. Хайека «Дорога к рабству» появилась в 1944 гг. Это был период наибольшего экономического подъема Великобритании за всю предыдущую историю XX в., мало того, она стояла на пороге победы во Второй мировой войне. Перед Хайеком стояла задача сформулировать принципы демобилизации власти и экономики военной поры и дальнейшего мирного развития. А. Гитлер писал «Майн кампф» в 1924 г., пришел к власти в 1933 г., в периоды наибольшего экономического спада, и перед ним стояли прямо противоположные задачи — мобилизация экономики и власти, балансирующих на грани хаоса и самоуничтожения.

Не смотря на различие условий, в которых находились Гитлер и Хайек, их первоочередной задачей было обеспечение быстрого экономического роста.«Мы сможем избежать угрожающей нам печальной участи только при условии быстрого экономического роста, способного вывести нас к новым успехам… При этом главным условием развития является готовность приспособиться к происходящим в мире переменам, невзирая ни на какие привычные жизненные стандарты отдельных социальных групп, склонных противиться изменениям, и принимая в расчет только необходимость использовать трудовые ресурсы там, где они нужнее всего для роста национального богатства…» [это –цитата из книги Хайека «Дорога к рабству» – М.И.] Кто бы мог подумать, что принципы прямого насилия над социальными группами провозглашал не Сталин или Гитлер, а не кто иной, как гуру либерализма Ф. Хайек». https://history.wikireading.ru/367844

Отвлечемся на минуту от Хайека и поговорим об индивидуализме.

Одна из сильных сторон книги Ишая Ланды – критика популярного представления, что либерализм отстаивает принципы индивидуализма. По мнению Ланды, либеральный индивидуализм всегда был предназначен для немногих, для богатых и образованных (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, р.269), удел же большинства, как изящно выразился Б. Констан, «умереть за свое отечество», не будучи вознагражденным «ни богатством, ни славой».  Со времен Джона Локка либерализм проводил деление между знающими и рассуждающими «немногими» и верящим и подчиняющимся «большинством» (Ishay Landa. The Apprentice’s Sorcerer. Liberal Tradition and Fashism. Boston-Leiden, 2010, р. 282).

И у либерализма, и у фашизма было весьма двойственное отношение к индивидуализму, сочетавшее его одобрение и критику (ib., p. 251). Итальянский философ Джованни Джентиле, ставший официозным идеологом фашизма и казненный за это красными партизанами, писал, что итальянские левые традиционно выступали за индивидуализм, тогда как итальянские правые – за примат государства  (ib., p.256), причем под итальянскими правыми Джентиле здесь имел в виду не фашистов, а старых либералов 19 века. Немецкие нацисты часто критиковали демократию с позиций радикального индивидуализма – как власть серой массы, подавляющую творческую деятельность свободного индивида (ib., p. 259).

Русский социалист Н.К. Михайловский писал, что либерализм – антииндивидуалистичен. На первом месте для него стоят не интересы человеческой личности, а «экономический рост» («увеличение ВВП», как сказали бы сейчас), – и во имя этого экономического роста человеческая личность давится и калечится, человек становится винтиком машины, производящей неподконтрольное ему «национальное богатство», которое не имеет ничего общего с «народным благосостоянием».  И позиция Хайека, желающего ради «роста национального богатства» принести в жертву «привычные жизненные стандарты отдельных социальных групп, склонных противиться изменениям», вполне подтверждает оценку Михайловского.

Как пишет Роберт Лисон, в 1961 году Хайек послал свою «Конституцию свободы» португальскому консервативному диктатору Салазару с сопроводительным письмом, в котором говорилось, что цель книги – помочь Салазару создать конституцию, которая была бы лишена «злоупотреблений демократией». https://books.google.com.ua/books?id=gM-_BwAAQBAJ&pg=PT47&dq=#v=onepage&q&f=false

Но любимцем Хайека был все же не Салазар. Им был Пиночет.

Современный английский автор Кори Робин пишет об отношениях Хайека с Пиночетом:

«…Хайек первый раз посетил Чили в 1977 году, когда ему было 78 лет. Amnesty International уже предоставила многочисленные доказательства преступлений Пиночета – к раздражению этого последнего – но Хайек все равно поехал. Он встретился с Пиночетом и высокопоставленными правительственными чиновниками, которых позднее охарактеризовал как «образованных, разумных и проницательных людей». Согласно чилийской газете «El Mercurio», Хайек сказал ее репортерам, что он разговаривал с Пиночетом о вопросах ограниченной демократии и представительного правления… Он сказал также, что в его работах им было показано, что неограниченная демократия не работает, потому что она создает силы, которые разрушают демократию. По его словам, глава чилийского государства внимательно выслушал его и попросил прислать работы, в которых говорится об этих вопросах.

Хайек выполнил просьбу диктатора. Он велел своему секретарю послать ему черновик того, что стало впоследствии главой 17 – «Модель Конституции» – третьего тома книги «Закон, законодательство и свобода». Эта глава включает раздел о «Чрезвычайной власти», где защищается временная диктатура в ситуации, когда сохранение свободного общества «в длительной перспективе» находится под угрозой. «Длительная перспектива» – это очень эластичное словосочетание, и под «свободным обществом» Хайек не подразумевает либеральную демократию. У него речь идет о чем-то более конкретном: «принудительная власть правительства должна быть ограничена универсальными правилами правильного поведения, и не может быть использована для достижения частных целей». Последняя фраза имеет большое значение. Хайек, например, считал что попытка осуществить перераспределение богатств – это преследование частных целей. Поэтому угрозы свободному обществу, с его точки зрения, исходят не только от международной или гражданской войны…. Как ясно показывают другие части этого текста, они могут исходить также от растущей социал-демократии внутри страны. Как писал Хайек, если цели Гуннара Мюрдаля и Джона Кейнса Гэлбрейта [крупные экономисты прогрессивных, социал-реформистских взглядов – М.И.] будут реализованы, это создаст «полностью жесткую экономическую структуру… которую сможет разрушить лишь диктаторская власть».

Хайек уехал из Чили, уверенный, что против режима Пиночета развязана несправедливая международная кампания (и провел сравнение с такой же кампанией против режима апартеида в ЮАР). Он поставил своей целью противодействие этой кампании. Он сразу же написал отчет, осуждающий критикующих режим Пиночета защитников прав человека и попытался опубликовать его во  «Frankfurter Allgemeine Zeitung». Редактор этой прорыночной газеты отказался публиковать статью, опасаясь, что после ее публикации Хайека будут называть «вторым чилийским Штраусом» (немецкий правый политик Франц Йожеф Штраус посетил Чили в 1977 году и встретился с Пиночетом. Его взгляды были жестко раскритикованы как социал-демократами, так и христианскими демократами). Хайек был возмущен отказом. Он порвал все свои отношения с газетой, сказав, что если Штрауса и вправду критиковали «за его поддержку Чили, он заслуживает похвалы за храбрость».

В следующем году Хайек написал в лондонском “Times:

«Я не встречал ни одного человека в оклеветанном Чили, кто не согласился бы, что уровень личной свободы при Пиночете намного выше, чем был при Альенде»…

В 1981 году Хайек снова приехал в Чили. Пиночетовский режим к этому времени принял новую конституцию, которую назвал «Конституцией свободы». Во время этого визита, “El Mercurio” снова взяла интервью у Хайека и спросила его, «как Вы думаете, нужны ли вообще диктатуры?». Демонстрируя, что он полностью осознает диктаторский характер режима Пиночета, Хайек ответил:

 «Я полностью против диктатур, как долговременных институтов. Но диктатура может быть необходимой системой для переходного периода. Иногда стране необходимо временное установление диктаторской власти в той или иной форме. Как вы понимаете, диктатор может править по-либеральному. Так же, как демократия может править совершенно без либерализма. Лично я предпочитаю либерального диктатора демократическому правительству, которому недостает либерализма. Мое личное впечатление таково…что в Чили… мы являемся свидетелями перехода от диктаторского правительства к либеральному правительству… На период перехода может быть необходимо сохранять определенную диктаторскую власть».

(Переход, о котором здесь говорит Хайек, произойдет только через 7-8 лет – и произойдет вопреки желанию «либерального диктатора» Пиночета).

Во втором интервью “El Mercurio” Хайек снова прославлял временную диктатуру «как средство установления стабильной демократии и свободы, очищенной от пороков» и защищал «чилийское чудо», в частности, за то, что оно уничтожила «профсоюзные привилегии любого вида». В следующем интервью, данном через короткое время, он заявил, что единственное тоталитарное правительство, которое он знает в Латинской Америке, это «Чили при Альенде».  http://coreyrobin.com/2013/06/25/the-hayek-pinochet-connection-a-second-reply-to-my-critics/

Восхищение Хайека «чилийским опытом» дошло до того, что в 1982 году в личном письме Тэтчер он предложил применить этот опыт в Англии. Само письмо Хайека пока не найдено, но недавно стал известен ответ Тэтчер, по которому содержание письма Хайека вполне понятно:

«ДАУНИНГ СТРИТ, 10

Премьер-министр

17 февраля 1982

Мой дорогой профессор Хайек,

Спасибо за ваше письмо от 5 февраля. Я была очень рада тому, что вы смогли посетить обед, который был так хорошо организован Уолтером Саломоном. Для меня было не только большим удовольствием, но и, как всегда, поучительно и полезно услышать Ваше мнение об основных вопросах нашего времени.

Мне были известны замечательные успехи экономики Чили в существенном понижении доли расходов правительства за десятилетие 70-х. Переход от социализма Альенде к капиталистической экономике свободного предпринимательства 1980-х является поразительным примером экономических реформ, из которого мы можем извлечь много уроков.

Однако я уверена, что вы согласитесь с тем, что в Британии с нашими демократическими институтами и необходимостью высокой степени согласия, некоторые меры, принятые в Чили, совершенно неприемлемы. Наша реформа должна идти в соответствии с нашими традициями и нашей Конституцией. Временами этот процесс может показаться мучительно медленным. Но я уверена, что мы добьемся наших реформ нашими методами и с нашей скоростью. Тогда они будут прочными.

С наилучшими пожеланиями.

Искренне ваша

Маргарет Тэтчер

[Получатель:] Профессор Фридрих фон Хайек

http://scholar-vit.livejournal.com/333647.html (текст английского оригинала письма Тэтчер –

http://coreyrobin.com/2013/07/16/if-youre-getting-lessons-in-democracy-from-margaret-thatcher-youre-doing-it-wrong /)

Как пишет Кори Робин, ключевым понятием политической философии Хайека была идея «законодателя» – диктатора, который устраняет все препятствия для функционирования «естественных законов» «рыночной экономики», после чего отказывается от власти. (см. http://coreyrobin.com/2013/06/25/the-hayek-pinochet-connection-a-second-reply-to-my-critics/) Эта идея совпадает с любимой идеей не любимого Хайеком Просвещения 18 века все о том же «законодателе» и вызывает некоторые сомнения по поводу естественности «естественных законов» рыночной экономики – что за «естественные законы» такие, которые нужно вводить сверху, с помощью диктатуры  «законодателя»? И в чем здесь не классовое, а функциональное отличие от идеи революционной диктатуры пролетариата, которая должна организовать функционирование общества на новых, становящихся естественными началах, а потом отмереть за ненадобностью? И почему Маркс и марксисты, выступающие за временную диктатуру пролетариата, считаются сторонниками тоталитаризма, а Хайек с его Пиночетом-законодателем, расценивается как приверженец  свободы и демократии?

Ответ прост. Маркс и марксисты – за диктатуру пролетариата, а Хайек – за диктатуру капитала. Поэтому идеологи правящего класса и воспринимают последнего как приверженца «свободы» (свободы для этого правящего класса, но как известно, классам свойственно ошибочно считать свой собственный интерес интересом всего общества), а Маркса – как сторонника всего самого ужасного, что может придумать воображение перепуганного за свою собственность буржуа.

В эпоху перестройки два популярных тогда публициста – Игорь Клямкин и Андраник Мигранян – выступили с шокировавшим тогдашних преисполненных иллюзий либералов утверждением, что для перехода к рыночной экономике потребуется авторитарный режим. Идеалистически настроенные перестроечные либералы, искренне считавшие себя демократами, были шокированы такой трезвой оценкой. Но история подтвердила правоту либеральных циников и разбила иллюзии либеральных идеалистов. «Авторитарный режим» установился – а если при этом «рыночная экономика» оказалась достаточно далека от фантазий о свободном рынке, и реализовалась в форме рынка, бюрократически регулируемого, – так тем хуже для либеральных фантазий.

Несмотря на существование всеобщего избирательного права, политическая система современного капитализма – как в странах центра, так и в странах периферии – не имеет ничего общего со старой идеей демократии как власти народа. Атомизированная толпа граждан неспособна вырабатывать и осуществлять коллективные решения, и поэтому управляется правящим классом, который использует выборы лишь как средство своей легитимизации в глазах этой атомизированной толпы. Либерализм победил, демократия проиграла. Причем справедливость требует отметить, что в странах периферии фарсовый характер «демократии» особенно очевиден. Любое правительство пляшет под дудку МВФ и проводит «непопулярные меры», а народ, страдающий от этих непопулярных мер, господствующей мифологией считается носителем верховного суверенитета…

 

В заключение считаем необходимым указать, чего нет в книге Ланды.

А нет в ней двух важных вещей – вопроса о взаимоотношениях демократии и единоличной диктатуры и вопроса о противоречиях между либерализмом и фашизмом.

Демократические и народолюбивые мифы, идеализация угнетенных классов не менее вредны для науки – и для революционной политики – чем мифы либеральные и фашистские. Если смотреть на реальность не через призму мифов, мы легко увидим, что раздавленные разделением труда народные низы в большинстве эпох истории были неспособны на сколь-нибудь длительный срок установить свое правление. Именно поэтому низам почти всегда присуща надежда на народного заступника, на революционного диктатора, опирающегося на поддержку низов и правящего от их имени и в их интересах.

Подобная народная психология и народная политика уходит в глубь веков, и первым народным диктатором, чье имя дошло до нас, был, вероятно, аккадский царь Саргон Древний (правил примерно в 2316-2261 годах до н.э.), при опоре на народное ополчение сокрушивший местных князьков и объединивший Двуречье. А дальше идут многие и многие деятели разных стран и времен, в которых народные массы видели своих заступников и которые более или менее искренне пытались проводить политику в интересах этих народных масс.

Проблема состояла в том, что любая власть, не находящаяся под контролем масс или вышедшая из-под этого контроля, рано или поздно поворачивается против этих масс и становится центром кристаллизации нового господствующего класса эксплуататоров. Историческая практика до сих пор не дала решения этой важнейшей проблемы освободительного движения – неспособность трудящихся низов к самоуправлению в масштабах всего общества, вызванная этой неспособностью надежда на народных заступников и превращение этих заступников (или их преемников) в ненавистных народу тиранов и диктаторов, после чего история повторяется заново. Эта проблема имеет огромное значение для практики, и замазывание ее народолюбивыми либертарными фразами принесет только вред.

Проблема освобождения политической власти от контроля класса, который поставил эту власть, и превращения ее в самостоятельную силу с самостоятельными интересами, поворачивающуюся против своего класса, имеет значение не только для изучения народно-революционных диктатур. Она ярко проявилась и в отношениях либерализма и фашизма.

Либерализм – как политическое движение и как идейная доктрина  – был готов приветствовать фашистские диктатуры в роли «законодателя», который спасет цивилизацию от большевистской чумы, раздавит пролетарское быдло и загонит его снова работать ради «экономического роста» – а потом самоустранится от власти, вернув ее либеральной олигархии. Но сперва к недоумению, а потом и к ужасу либеральных буржуа, фашизм (или другой пробуржуазный диктаторский режим), обладая политической властью и при ее посредстве естественным образом приобретая часть (и немалую часть!) власти экономической, получал собственные интересы, не совпадающие с интересами либеральной буржуазии, и самоустраняться от власти отнюдь не спешил. В результате отношения фашистского режима и либеральной буржуазии приобретали все более напряженный характер, вчера еще приветствовавшие «спасителей цивилизации» либералы уходили в молчаливую фронду, показывая фашистским диктаторам фигу в кармане, или даже начинали устраивать заговоры. В результате и в фашистской Италии, и в нацистской Германии дело кончилось разрывом фашистского режима  с поддерживавшими его раньше старыми правящими классами. Муссолини в период «республики Сало» попытался – с опозданием на 20 лет – стать из экономического либерала народным диктатором, а Гитлер в 1944-1945 годах развернул компанию террора против части старого правящего класса.

Подобное освобождение политической власти от контроля либеральной буржуазии и переход либералов в оппозицию авторитарному режиму, который они же и создали, произошло и в современной России. Революционные социалисты могут и должны использовать противоречия этих двух одинаково враждебных им сил, но никоим образом не должны, как сказал в 1975 году Кива Майданик, выдающийся советский латиноамериканист и искренний марксист, поддаваться «соблазну видеть в «классических» фашистах — националистов и завтрашних антиимпериалистов, а в носителях «Проекта Монополий» — либералов и завтрашних демократов». http://saint-juste.narod.ru/maidanik3.html

М. Инсаров.

  

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 0.0/10 (0 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: -1 (from 3 votes)