Першi хоробрi

История старого революционно-социалистического движения в Украине неизвестна в России и забыта в Украине. Чтобы восполнить пробел, мы публикуем небольшую, но информативную статью Михайла Ялового «Первые храбрые», написанную в 1923 году.

Революционер Михайло Яловой, в качестве писателя известный под литературным псевдонимом Юлиан Шпол, родился в 1895 году в Полтавской губернии в семье волостного писаря. Закончив Миргородскую гимназию, учился на медицинском факультете Киевского университета, а в 1917 году с головой ушел в революцию – в качестве активиста Украинской партии социалистов-революционеров.  

Вернувшись в родные края, он становится председателем ревкома Константиноградского уезда. Внутри УПСР он поддерживает ее левое крыло, которое в мае 1918 года, после немецкой оккупации Украины, образует отдельную партию, вошедшую в историю под славным именем боротьбистов. Он активно участвует в гражданской войне, как руководитель боротьбистского подполья, работает на Одещине и Херсонщине, в 1919 году в составе боротьбистской делегации действует на Галичине.

В мае 1920 года Украинская коммунистическая партия (боротьбистов) самораспустилась, влившись к большевикам. Яловой некоторое время был представителем украинского советского правительства в Москве.

В 1920-е годы он переключается в основном на литературную работу. Им был написан, в частности, роман «Золотые лисята» – о боротьбистском подполье в годы гражданской войны.

 

Его арестовали в конце апреля 1933 года. Арест Ялового стал непосредственным толчком к самоубийству крупнейшего идеолога украинского национал-коммунизма и талантливейшего писателя Расстрелянного Возрождения Мыколы Хвылевого. В своей предсмертной записке Хвылевой написал:

«Арест Ялового – это расстрел целого поколения. За что? За то, что мы были самыми искренними коммунистами?… Ничего не понимаю… За поколение Ялового ответственность несу прежде всего я, Мыкола Хвылевой».

 

Показания Ялового на следствии были опубликованы в книге «Архiв Розстрiляного Вiдродження» (т.1, К., 2010). Они представляют собой не к месту искренний рассказ о политических сомнениях и поисках бывших боротьбистских лидеров в 1920-е – начале 1930-х годов. Яловой пытался убедить следователей, что его поколение не было врагами советской власти, хотя следователям нужно было совсем не это.

 

Его приговорили к 10 годам тюремного заключения, а 3 ноября 1937 года расстреляли на Соловках. Реабилитирован он был в 1957 году.

 

Очерк «Первые храбрые» был написан в 1923 году. Он – о боротьбистских писателях и поэтах, погибших в годы гражданской войны: о погибшем во время восстания против гетмана Скоропадского в Чернигове в декабре 1918 года революционере и писателе Андрее Заливчем (1892-1918)  и о расстрелянных деникинцами в Киеве в декабре 1919 года революционере и писателе, наркоме просвещения УССР в 1919 году  Гнате Михайличенко (1892-1919) и совсем юном поэте революции Васыле Чумаке (1900 – 1919). К той же плеяде принадлежал еще один талантливейший поэт и бесстрашный революционер, Васыль Эллан – Блакитный (1893-1925), переживший гражданскую войну и не доживший до сталинского террора (о нем см. статью «Васыль Эллан – Блакитный – революционер и поэт»  http://novaiskra.org.ua/%d0%b2%d0%b0%d1%81%d1%8b%d0%bb%d1%8c-%d1%8d%d0%bb%d0%bb%d0%b0%d0%bd-%d0%b1%d0%bb%d0%b0%d0%ba%d0%b8%d1%82%d0%bd%d1%8b%d0%b9-%d1%80%d0%b5%d0%b2%d0%be%d0%bb%d1%8e%d1%86%d0%b8%d0%be%d0%bd%d0%b5%d1%80/)

В статье Михайла Ялового очень убедительно показана эволюция боротьбистов – от надклассовых  национальных и демократических иллюзий через идею непримиримой революционной борьбы и подталкивающего массы на эту борьбу инициативного революционного меньшинства к идее революционной диктутуры. Зная то, чем кончилось дело – а кончилось оно 33-м и 37-м годом – естественным образом, у читателя возникает вопрос, а может, лучше бы такой эволюции не было?

Довольствовались бы малым, оставили бы землю помещикам и кулакам (частная собственность священна, ее трогать низзя), сдали бы украинские финансы под управление французским банкирам, украинские железные дороги – под управление им же, писали бы декларации, какая сейчас Украина независимая, ходили бы в вышиванках и пописывали бы стишата о садочках и ставочках или же наоборот о тонких страданиях тонких душевных натур,  будучи покровительственно похлопываемы по плечу всем мировым сообществом и на 100-летие раньше добившись вожделенного зажиточным средним классом безвиза.

 Только так рассуждать могут лишь людишки эпохи упадка, те, для кого их жизнь важнее смысла жизни. А эти ребята  были совсем другой генерации, совсем другого поколения. Они хотели всего – и смысл жизни им был важнее жизни, своей и чужой тоже. Современный обыватель их не поймет, а вот римляне и запорожские казаки прекрасно поняли бы.

 

Всего добиться не получилось, и вообще всего добиться не получается никогда, только вот весь прогресс, проделанный на Украине в 20 веке, прогресс, который сейчас энергично добивает неолиберальная реакция, это их работа, работа первых храбрых.   

С премудрыми пескарями, держащимися за что-то и не дерзающими отдать все, чтобы получить все, происходит, впрочем, та неприятность, что владыки вод, щуки большого бизнеса, отбирают у них это скромное «что-то», и глотают несчастных пескарей, не поперхнувшись. Плоды прогресса, добытые вышедшими в поход за «ключами вiд життя» героями, истребляются обнаглевшей реакцией, и пескари оказываются в последней крайности, когда их либо щука сожрет, либо им придется перестать быть пескарями.

Если их сожрет щука, то история общества закончена, а вот если нет… Тогда начнется новый цикл борьбы и жизни, и снова появятся первые храбрые, те, кто откроет новую главу в истории обильно политого своей и чужой кровью человеческого прогресса.

 

 

 

 

Первые храбрые

Мы – только первые храбрые,

Миллион подпирает нас.

В. Эллан

Утихли пушки, запаханы окопы гражданской войны, жизнь убаюкивается на волне эпохи «больших работ».

И во время передышки перед новыми взрывами конденсированной энергии масс внимание отрывается от ежедневных забот, чтобы хотя бы на миг можно было остановиться на пройденных путях, рукой современности ощупать раны прошлого и этим прояснить путь в будущее.

Не наступило ещё время подводить итоги всех наших потерь, и только отдельные, самые болезненные, заставляют нас оттачивать свои воспоминания.

Осенью было четыре года со дня гибели в Киеве в пытках деникинской охранки Михайличенко и Чумака – и пять лет отважной смерти на баррикадах против гетманщины в Чернигове Андрея Заливчего.

Самые жестокие этапы борьбы трудового народа Украины за своё освобождение залиты кровью этих троих «первых храбрых», которые в самых тяжёлых условиях тогдашней реакции не остались пассивными, не сложили оружие, а лицом к лицу вступили в бой.

Трагедией украинской революции, украинских трудящихся масс в то время было почти повальное предательство украинской интеллигенции, которая в решительный момент испытания железом и кровью преданности интересам этой революции и этих масс оказалась на стороне врага, пошла в наём к господам.

И каждому более-менее честному рядовому интеллигенту, действительно, нужно было иметь изрядное чувство пульса жизни, чтобы земля не ушла из-под ног, чтобы устоять под натиском шкурничества и дезертирства, не скатиться в болото если не шовинистической реакции, то мещанской пассивности.

Психология интеллигенции – это производственная психология организационно-технического исполнителя воли правящего класса. Психология украинского интеллигента в этом отношении отличалась разве что тем, что взросла на почве сопротивления колониальной буржуазии давлению метрополии, и потому несла в себе заряд энергии, направленный на разрыв существовавших хозяйственно-экономических связей.

Но, разумеется, «не в том сила, что седа кобыла, а в том, как она везёт».

Кобыла украинской интеллигенции повезла её проторёнными путями создания собственного бога, собственного капиталистического государства по «самым лучшим современным примерам».

И не так много было тех, кто не поклонился этому новейшему богу. Ещё меньше было тех, кто не только не поклонился, а наоборот – решился выразить протест и пойти в бой.

Одними из первых, самых лучших среди этих последних были три упомянутые нами яркие фигуры интеллигентов-революционеров, трибунов народного гнева, поэтов и писателей болей и страданий трудового народа.

Их путь и мировоззрение были путём развития и мировоззрением этих последних немногих передовых кругов украинской интеллигенции, которые связали свою судьбу с судьбой трудящихся масс Украины.

Объективные обстоятельства преобладания сельского хозяйства над фабрично-заводской промышленностью Украины были причиной пополнения кадров украинской интеллигенции преимущественно выходцами из крестьянских кругов. Это происхождение накладывало на всю психическую физиономию интеллигенции неизгладимые следы, делая её зеркалом крестьянской души, зацепленной капиталистическим концом исторического развития за «живое» место сцепки колонии и метрополии.

На этой почве и выросли среди украинской интеллигенции все пахучие цветы любимой ею идеи национального возрождения как первой ступени к освобождению социальному и борьбы за свершение со стороны всех «познавших» себя индивидов, гордых своим самопознанием.

Ах, как прекрасна была эта идея, какой радостью считалось её свершение!

Ею жила (как показал потом исторический опыт) и та часть интеллигенции, которая сознательно пыталась связывать себя с молодым классом города – пролетариатом.

Но суровая реальность первым своим ударом разрушила маниловские мечты.

Локомотив истории может двигаться только вперёд. Его можно на какое-то время остановить или даже дать «задний ход», но он бежит только вперёд и только по одной колее, колее классовой борьбы.

По этой колее и должна была пойти украинская интеллигенция.

Идеи государства, культуры, нации, старательно взращённые в профессорских кабинетах, должны были поддаться переоценке, переработке под ударом молота революции.

«Демократизм» Центральной Рады, а потом – империалистического немецкого недоноска – гетманщины, дал первую практическую пробу этим прекрасным идеям.

Их практикой наглядно, как на экране, показывались интересы «украинского государства», «украинской культуры», «украинской нации», отождествлённые с интересами правящих слоёв населения. Украинское государство, культура, язык из мнимых средств освобождения превращались в реальные средства властвования, и то только для тех, кто держал в руках основные средства всех этих средств – средства производства.

«Правда глаза колет». И наиболее честные не могли устоять перед ней.

Самодвижение  идей нации, государства, культуры ставится под вопрос.

Начинает казаться, будто бы замечательная идея братского сотрудничества народов, каждый из которых вносит в мировую сокровищницу неповторимые и самоценные культурные достояния, является детской игрушкой оторванных от жизни мечтателей; что от самой сокровищницы несёт уже тяжким духом престарелой «культуры» правящих классов, который убивает, уничтожает все ростки по-настоящему народных, тлеющих в глубинах трудового люда культурных зачатков.

Рушится доверие к надклассовости всех этих «категорий», а сознание уже пронзает мысль классового их использования.

Но бремя прошлого камнем давит на психику. Из отрицания надклассовости государства появляется перегиб палки в другую сторону: отрицание самого государства даже как средства для достижения цели.

Антигосударственность является непосредственной реакцией на «украинское государство», на государство вообще.

В то же время, несмотря на подрыв веры в надклассовость всех «святых идеалов», несмотря на логично выплывающий отсюда вопрос: с кем идти, на какой класс ориентироваться, инерция старого процесса мышления принуждает всё же делать ставку на индивидуумов, которые волей и активностью своей ведут на борьбу наиболее податливое к революционному подстрекательству крестьянство.

На фоне антигосударственности эта идеология «революционеров и массы» приобрела все признаки воинственного анархизма, который в первую очередь и за всякую цену ставил за цель момент негативный – разрушающий, а не позитивный, конструктивный, созидающий.

От собственного государства – до уничтожения всякого государства, от созидания – к разрушению.

Но, разумеется, эта идеология не приобрела полностью законченного, оформленного проявления, она не стала даже программным заданием, потому что была только той тенденцией, в направлении которой происходил разрыв старой идеологической концепции, что объективно значило приближение к идеологии восставшего пролетариата.

Этот разрыв, ударив одним концом по государству, не мог другим своим концом не повалить другой фетиш – парламентаризм, демократию.

Действительно, кто сказал а – должен сказать и б: кто поднял свою руку на «современное государство», не мог не сбить и тех основ, на которых оно держится.

Ценные примеры «демократического» волеизъявления народных масс «передовых» демократий Запада, которые грызли друг другу горло, концентрация под маской формального демократизма реакционных сил в Киеве и Петербурге не могли привлечь к себе честных революционеров.

И потому лохмотья формального демократизма были безжалостно содраны и выкинуты прочь, на свалку истории.

Осталось инициативное революционное меньшинство, которое собирает вокруг себя трудящиеся массы и критерием демократии считает обеспечение интересов этих масс.

Откуда оно происходит, на кого опирается, что конкретно понимает под самим термином «трудящиеся массы» – на этом сразу не смогло остановить своё внимание ослеплённое собственными невероятно важными «изобретениями» на поле общественной философии инициативное меньшинство.

Объективно на своей социальной почве оно отражало настроения и желания  поднятых революционным взрывом на ступень классового сознания полупролетарских крестьянских масс, которые, путаясь и спотыкаясь, шли навстречу восставшему организованному, классово сознательному промышленному пролетариату города.

Но субъективно оно считало себя просто инициативным революционным меньшинством, фактором исторических событий, для которого созвучные ему трудящиеся массы были просто средством.

Но крот истории делает свою работу: он роет.

И нет в процессе развития общества других препятствий, кроме собственного их отрицания, которые не поддались бы этому подрыву, как нет причин этого подрыва не увидеть, не принять, не осознать для всех тех, у кого есть уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть.

Перманентное передвижение фронтов гражданской войны на территории Украины, прилив и отлив волн пролетарской революции окончательно развеяли романтизм революционной борьбы. За революцию нужно было браться не со словесным пафосом инициативного меньшинства, а с закатанными рукавами бережного, трезвого и уверенного в сознательности своей цели и средств работника.

А между тем, слишком общая и невнятная позиция ориентации на трудящиеся массы фактически прятала в себе ориентацию на довольно разнообразные, преимущественно крестьянские круги общества, которые не были сбиты, объединены между собой общностью и тождественностью своих интересов, целей и настроений. Их крестьянские навыки делали их невыдержанными в революционных битвах, непоследовательными, зависимыми от временных и зачастую случайных настроений и интересов. Такая армия революционеров могла (и фактически это делала), объединившись из-за общности настроений момента, скинуть любого врага, но она была неспособна вести систематическую упорную последовательную борьбу шаг за шагом до закрепления завоёванных позиций и – на основе их – к развёртыванию плана дальнейшего наступления, завоевания дальнейших позиций.

К тому же, углубление классовой борьбы, переход от поверхностных привлекательных кличей к конкретному воплощению их в социально-экономических отношениях выявили всё расхождение классовых интересов этой массы, которая в сторону одного своего полюса далеко выпирала за рамки «трудящихся».

И формула трудящихся масс дала трещину, которая прошла через самое сердце идеологических теоретизирований инициативного меньшинства.

Но кем же является тот единодушный, вылитый из одного металла, который смог бы до конца вести борьбу, до конца быть враждебным всем собственническим претензиям правящих слоёв?

Только тот, кто ни в чём не заинтересован в этом обществе, кому нечего терять от гибели классового общества, кроме своих цепей, кто, будучи сам наиболее угнетённым классом, навязывает свою волю всему классовому обществу и тем выводит его из классового состояния, делает его бесклассовым, гармоничным.

Пролетариат! – вот единственная сила, способная воплотить в жизнь самые отважные, самые революционные, самые «святые» кличи и порывы всех самых передовых, самых честных, самых лучших элементов современного общества.

Крот истории делает свою работу, и кто честно искал, тот не мог её не найти.

Передовые круги украинской интеллигенции – лучшие, сильнейшие, самые последовательные среди них – от идеи национального возрождения логикой развития классовой борьбы были приведены к идее освобождения класса, к пробиванию для истории пути вперёд тараном диктатуры пролетариата.

Этим путём исторической кривой прошли одни из лучших пионеров украинской интеллигенции, её «первые храбрые» – Михайличенко, Заливчий, Чумак.

Тяжело не удержаться, чтобы при случае не вспомнить некоторые личные черты их характеров.

«Брат» – такое было подпольное прозвище Михайличенко. И он действительно был самым родным, самым дорогим братом для каждого, кто с ним повстречался. Ни во времена глухой реакции, ни в моменты легального существования ни от кого никогда не приходилось слышать ни одного слова укора, жалобы или недовольства, обращённого к нему. Он был негласно общепризнанным старшим братом, советчиком, неоспоримым авторитетом, корни которого прятались не в его положении «старшего» по работе или по возрасту, а во всём его напряжённо-глубоком «духовном образе».

С чертами глубокого аскета, с вечно настороженным взглядом вглубь своего духовного нутра – родись во времена средневековья, мог бы быть заядлым поборником своего «чистого от всякой материи» внутреннего бога.

Теперь он с любовью и осторожностью лелеял в себе бога революции, на алтарь которого сносил все свои сокровища до самых глубоких, самых незаметных движений своего сознания, своих чувств.

Михайличенко был революционером в глубочайшем понимании этого слова, революционером, которого ничто не могло остановить в его движении к цели, революционером, который отдавал себя всего революции раз и навсегда, последовательно, упорно шёл к ней, без каких-либо намёков на личную безопасность или узкую личную пользу.

Рельефная, красивая, идеально выточенная фигура жертвы на алтаре революции вполне пригодна лишь для того класса, который единственный является последовательно революционным до конца.

Будучи яркой фигурой идеологического вожака, авторитетное слово которого утихомиривало даже самые ожесточённые споры, Михайличенко всегда протестовал против «пришивания» ему только идеологических командных высот. Он стремился к непосредственному участию в борьбе, к массе, хотел идти рядом и вместе с ней, в её низах.

Вспоминается его участие в прорыве польского фронта возле Галичины, где кучка отважных, прорвавшись, должна была поднять восстание галицких крестьян около фронта. Михайличенко был в её рядах.

Но этот отважный план был разбит. Сам Михайличенко попал в плен, был под расстрелом и убежал с пулей в груди.

Немногим известна картина, когда летом в Киеве в разгар рабочего дня на пороге редакции газеты появилась худая, обтрёпанная, замурзанная фигура неизвестного, который, протянув руку, едва мог произнести: «Я три дня не ел, дайте сто карбованцев на обед».

Никто не узнал, но никто не отважился отказать. Я дал. И только когда фигура исчезла за дверью, все поняли, что это был Михайличенко.

Одновременно с энергичной работой на фоне непосредственной революционной борьбы Михайличенко немало времени и внимания отдавал также своим журналистским и писательским навыкам. И какие бы штампы не пытались сейчас наставить наши критики на его писательское имя, ясно одно: в структуре своих художественно-литературных образов он брал на целую голову выше, чем современные трактовки его «критиков». История с критиками его «Голубого романа» является ярким тому примером.

Но в начале декабря девятнадцатого года многоцветная нитка этого монолитного революционера перегорела на костре деникинской реакции.

Заливчего звали в подполье «Отелло». Это действительно был ревнивый любовник революции. Его темпераментный, горячий характер делал его нервом всей подпольной жизни. Можно было с утра начинать обходить все «явки» и на всех видеть его следы. Он «заведовал» всей партийной, подпольной машиной. Никто из приезжих в «центр» не мог пройти мимо его рук, мимо его инструкций, советов, нагоняев и указаний.

Выходец из бедных ремесленнических кругов, Заливчий таил в себе органическую, просто физическую какую-то ненависть ко всем зажиточным, правящим. Иногда он сам чувствовал неестественность от этого и пытался себя сдерживать, но его пронзительные, блестящие «маврские» глаза выказывали в нём всю силу этого чувства.

Эта ненависть, естественно, не осталась бесследной и для эволюции в сторону приближения к идеологии пролетариата как для него самого, так и для всех тех, с кем он был связан революционной работой. У него, как раз у одного из первых, насколько мне известно, начала формироваться уже с ранних времён немецкого наступления на Украину мысль об ориентации на силы городского пролетариата. Вспоминаются чёрные дни наступления немецко-гайдамацкого войска на один из поветовых городов Полтавщины. Уже под взрывы пушек происходит поветовый съезд советов, на котором я должен делать доклад о «текущем моменте». Иду за советом к Заливчему, который убежал из Полтавы после захвата её немцами и ждал возможности перебраться в Киев. До этого около недели у нас происходили горячие дискуссии. В этот решительный момент была поставлена последняя точка, и под аплодисменты большевистской фракции съезда был кинут клич ориентации на пролетариат и за вооружённую борьбу против Центральной Рады.

С огромным зарядом творческой революционной энергии, с удивительной силой воли Заливчий имел все данные, чтобы стать вожаком масс в непосредственных революционных боях.

Но эта энергия, эта воля ревнивого Отелло революции привела отчасти и к его преждевременной гибели.

Увлечённый организацией восстания против гетманской реакции, переполненный нетерпеливым желанием нанести ей первый удар, он поплатился своей – такой молодой и такой многообещающей – головой.

Третий из них – Василий Чумак, нежная печальная фигура певца рабочих, мальчик с цветами революции в дрожащих руках.

Он ещё только вставал на ноги, только вбирал в себя запах революционной борьбы, чтобы потом выйти на мировые площади и своим из стали выкованным словом пробудить «спящих, уставших» к бою.

Но жестокая логика классовой борьбы не знает жалости, не останавливается перед цветами революции и беспощадно перемалывает их в своих жерновах вместе с сорняками и шипами.

Уже во время первого революционного «крещения», на третий день после прихода в Киев деникинского войска Чумак, «засыпавшись», попадает в Лукьяновку.

Он никогда не мог представить этого с собой, но его там действительно били – жестоко, грязно, нагло.

Бешеная боль надругательства закипела где-то глубоко внутри, но выросла непоколебимая вера в себя, в своё предназначение.

Вызволенный из тюрьмы первого октября случайным наскоком красных, он, потихоньку оправляясь, готовился снова приняться за активную подпольную борьбу.

Но его жизнь оборвалась в одну проклятую ночь.

Рука деникинского охранника забрала его вместе с Михайличенко, не оставив до сих пор и следа от них.

Так преждевременно, так обидно преждевременно погибли эти аргонавты украинской интеллигенции, её «первые храбрые» путешественники по путям поиска выхода из глухих закутков интеллигентских революционных устремлений.

Но не погибли последствия их поисков, борьбы и крови.

Их следами пошли товарищи по борьбе и последователи, которые окончательно уже упрягли коня своих путешествий в победную колесницу пролетарской революции.

За этими последними уверенно выступает новая армия молодых интеллигентских сил, уже закалённых порохом классовых боёв. Рождается и оформляется новый тип интеллигента, который может дышать только воздухом советского общества в пролетарском государстве.

Для него нет уже проклятых абстрактных вопросов: объединение «личности с массой», парламентаризм или диктатура, нация или класс.

Практические уроки классовой борьбы дали ему возможность усвоить один универсальный критерий – интересы класса. Только через призму этого критерия исчезает обман и фетишизм всех проклятых вопросов, и перед глазами выступает ясная, настоящая и радостная действительность.

В то же время исчезают надежда и почва под ногами у тех, кто сознательно или в результате обмана перешёл во вражий лагерь и попал «под колёса революции» пролетариата.

Факты – упрямая вещь, и через них не перепрыгнешь даже на самых быстрых скакунах интеллигентской философии. И поэтому, опустив голову, украинские беглецы – «внешние и внутренние» – возвращаются домой и втягиваются в ежедневную созидательную работу.

Правда, этот процесс поворота – медленный, затяжной (кому же не тяжело жечь корабли, тем более, если они были у кого-то «тяжёленькие»), но он безостановочно углубляется и захватывает всё более широкие круги украинской интеллигенции.

Те, что продолжают упрямо оставаться вне процесса, фактически всё дальше отходят от жизни, окончательно теряют чувство её пульса, объективно присуждаются на роль евангельской смоковницы, а их упорство часто равняется простой глупости не особо умных стариков.

В таком виде разворачивается перед нами сегодняшний путь украинской интеллигенции.

Своим концом в прошлое он упирается в упомянутые нами три фигуры – Михайличенко, Заливчего, Чумака, которые были одними из первых, кто ступил на него.

И потому вместе со всеми, кто навсегда объединил с ними свою судьбу, кто до конца хочет оставаться верным их заветам, мы с полным правом можем сказать над их телами словами одного из них, поэта:

Победители, пионеры!

Вашу руку жму.

Михайло Яловой

Червоний шлях. – 1923. – №9

 

(Юлiан Шпол. Вибранi твори. К., 2007, сс. 407-417).

Перевела Лилия Летова.

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 8.5/10 (6 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: +1 (from 3 votes)
Первые храбрые (1923), 8.5 out of 10 based on 6 ratings