comintern

Когда заканчивается эпоха стабильности и реакции и наступает эпоха войн и революций, возникает массовая потребность в переосмыслении революционного опыта прошлых времен. Тогда участники новой революции вспоминают про никому не известных или сильно позабытых за многие десятилетия и столетия героев прошлых революций и восстаний, а также переосмысливают уроки этих революций и восстаний.

Самое плохое, что может быть при таком переосмыслении – это некритическая идеализация революционных героев прошлых времен. Для такой идеализации нет реальных оснований. Ни одна из революций и ни одно из восстаний прошлого не привели к созданию бесклассового общества – если бы привели, то капитал и государство уже исчезли бы с лица Земли и ни к чему было бы подниматься на новую революцию. Поэтому ни одна из прошлых революций не может рассматриваться как безукоризненный образец для новой революции, и ни один из революционных героев прошлых времен не должен считаться безупречным примером для подражания.

Нельзя к тому же забывать, что по сравнению с революциями и восстаниями прошлого, в современном мире изменились производительные силы и общественные отношения. Разин и Кармелюк, Махно и Ленин жили и действовали в обществе, где крестьянство составляло большинство населения, а крестьянский вопрос был главным вопросом революции. Лозунг «Земля – крестьянам»» был самым сильным лозунгом революции 1917года, в современной России и в современной Украине он бессмыслен ввиду отсутствия крестьянства как сколь-нибудь заметной общественной силы.

Статья Олександра Хоменко «Кармелюковская революция базового уровня: опыт для современной Украины»  рассказывает об одном из героев борьбы украинского крестьянства за землю и волю – великом крестьянском разбойнике Устиме Кармелюке (1787- 1835).

Кармелюка часто и с уважением вспоминали в Советском Союзе, где были изданы сборники документов и песен о нем, многочисленные научно-популярные биографии и художественные романы (романы, насколько мне известно, посредственного качества – в отличие от замечательного романа Гната Хоткевича «Довбуш» – о другом великом крестьянском разбойнике Украины, Олексе Довбуше (1700- 1745). За четверть века существования панской Украины, когда украинская буржуазия поднимала на щит память об исторических героях класса украинских феодалов – о всех этих мазепах, вишневецких, розумовских и прочих скоропадских – память об Устиме Кармелюке не исчезла, но была отодвинута на задворки общественного сознания.

В современном мире изустная передача исторической памяти (мне рассказал дед, что видел его дед, я расскажу это своему внуку, он – своему и т.д.) фактически не работает (хотя работала еще не так давно – когда я был маленький, мой дед рассказывал мне истории о своем роде до 1730-х годов, а род был из крепостных крестьян). Об истории люди знают сейчас не по непосредственным свидетельствам очевидцев, а по тому, что про историю говорят историки. Поэтому история является полем классовой битвы. Правящий класс хочет, чтобы угнетенные знали лишь то, что выгодно ему, а наша задача – рассказывать угнетенным о страданиях и борьбе, редких победах и частых поражения их собственного класса.

Именно с этой точки зрения статья Хоменко очень хороша и полезна. Она написана с искренним энтузиазмом, с огромной симпатией к своему герою, и поэтому написана ярко и талантлива – так, как можно писать лишь о предмете, с которым чувствуешь неподдельную связь.

Однако политические выводы в статье, на мой взгляд, являются ошибочными. Более того, они нередко противоречат тому, что рассказывает автор о движении Кармелюка в фактической части своей статьи.

Как и любой левый историк, Хоменко пишет про Кармелюка не для того, чтобы поразвлечь читателя рассказом о подвигах героев старых времен, а для того, чтобы побудить этого читателя к определенным политическим выводам.

«Це може видаватися дивовижним, але за двісті років від початку Кармелюкової епопеї концепти і дискурсивні практики цього руху виявляються навдивовиж актуальними. Так, змінився спосіб виробництва, змінилася техніка та й взагалі історичні декорації, бо люди тепер стріляють вже не з рушниць і пістолів, а з підствольних гранатометів та систем залпового вогню «Град», проте потреба розгортання і логічного завершення революції  базового рівня, революції, в якій у тій чи іншій формі братиме участь кожен, хто належить до трудового народу, революції, яка змінить не «владу», понавикавши туди нових паразитів, а соціальний простір конкретного людського існування, виявляється ще більш нагальною І поразка Майдану… зумовлена насамперед тим, що йому цю базову революцію розгорнути по-справжньому так і не вдалося. Бо Система, зрештою, проковтне собі і потрощені меблі в облдержадміністраціях, і навіть побиту пику штатного клоуна Шуфрича, але коли Сашко Білий спробував бодай трохи вдатися до того, чим займався Кармелюк (прийшов зі зброєю до реального прокурора, аби змусити того вирішити на користь людей реальну проблему), він зразу ж отримав кулю…»

Понять текст немного затруднительно из-за присутствующих в нем постмодернистских «концептов» и «дискурсивных практик», без которых вполне можно было бы обойтись, но в целом идея такова. Нужно делать так, как делал Кармелюк и как пытался делать Сашко Билый. Нужно приходить с оружием к реальному прокурору и заставлять его решать в пользу людей реальную проблему. При этом ни в коем случае нельзя гнать прокурора с его властной должности, нельзя уничтожать саму эту должность и заменять ее, например, решениями ревтрибунала или народного суда общины, потому что это будет уже плохая – большевистская – революция, стремящаяся к смене власти, а не правильная «революция базового уровня», которая не меняет власть, оставляя ее прежней, зато меняет «социальное пространство конкретного человеческого существования» (что это такое – пойми, кто может! Я не понял).

Также у Кармелюка нужно учиться «сознательным и систематическим экспроприациям» («свідомі та систематичні експропріації – що може бути більш політичним?»). Делая все это, мы, скорее всего, все равно проиграем, “але, гадаю, краще вже «програти» так, як Кармелюк, Сапата і Махно, ніж «виграти» так, як Ленін”.

Отсюда, благословясь, и начнем.

Во-первых, почему поражение Кармелюка, Сапаты и Махно и победа Ленина поставлены в кавычки? Кармелюк, Сапата и Махно, если и победили на небесах и в людской памяти, то в материальной вооруженной борьбе за власть проиграли просто и без всяких кавычек. Точно так же как Ленин просто и без всяких кавычек в материальной борьбе за власть победил.

Если же имеется в виду, что победив в борьбе за власть, Ленин тем не менее не смог с помощью этой власти создать бесклассовое общество, к чему стремился, то нужно иметь в виду, что не смогли создать бесклассовое общество и Кармелюк, Сапата и Махно. Тоже не смогли просто и без всяких кавычек.

Не сумев добиться победы бесклассового общества, Ленин и большевики осуществили прогрессивную модернизацию 1/6 шара, благодаря чему на этой огромной территории средняя продолжительность жизни выросла с 33 лет в 1913 году до 70 лет в 1965 году, детская смертность снизилась более чем в 10 раз, было покончено с эпидемиями чумы, оспы и холеры, крестьянские дети перестали болеть трахомой, десятки миллионов людей получили доступ к знаниям и возможность свободного развития своих способностей.

Более того. Именно из-за наличия большевистской угрозы правящие классы Запада были вынуждены, чтобы предотвратить социальную революцию в своих странах, пойти на широкие социальные реформы, резко повысившие уровень жизни трудящихся в этих странах. Так что весь 20 век со всем его прогрессом – это в очень большой мере заслуга Ленина и большевиков.

И да. Не с точки зрения эстетических и этических красивостей, а с точки зрения пользы для человечества лучше победить как Ленин, если уж не получится победить как-то по-другому.

Да, за прогресс, осуществленный большевиками, было заплачено огромной ценой. Да, этот прогресс, решив одни проблемы общества, создал другие. Да, плоды этого прогресса оказались не вечны и их бОльшая часть была уничтожена восторжествовавшей в 1990-е годы рыночной и православной реакцией. Только плоды этого прогресса на порядок и на два порядка превышают объективные результаты, достигнутые Кармелюком, Сапатой и Махно вместе взятыми.

Результатом партизанского движения Кармелюка, самое большее, могло быть некоторое снижение нормы эксплуатации крестьян помещиками (было ли на самом деле, скорее всего, не будет точно известно никогда – статистика в первой половине 19 века еще только начинала работать, статистических данных нет). Под воздействием повстанцев Сапаты (и Вильи) была принята прогрессивная с точки зрения обеспечения интересов народных низов мексиканская Конституция 1917г., и мексиканские крестьяне получили несколько десятилетий жизни, несколько более свободной и зажиточной, чем до революции. Под влиянием махновщины и других крестьянских восстаний большевики были вынуждены больше считаться с интересами крестьян, чем считались бы без этих восстаний, благодаря чему русское и украинское крестьянство выиграло 8 лет (1921-1929) относительно свободной и относительно обеспеченной жизни.

Все. Это и есть сухой остаток движений Кармелюка, Сапаты и Махно. Все остальное – это красивые пустопорожние фразы, которые надо гнать без всяких к ним сантиментов. Потому что засилье этих красивых фраз заведомо обрекает любое революционное движение на разгром и превращает его в пустоцвет.

Кармелюк, Сапата и Махно вооруженным давлением на эксплуататоров заставили этих эксплуататоров на время уменьшить эксплуатацию. Если мы считаем, что лучше проиграть, как они, чем победить, как Ленин, мы заранее признаем, что ограничиваемся этой скромной задачей (при том, что во всяком случае Сапата и Махно хотели гораздо большего – уничтожения эксплуатации как таковой). Это вполне допустимо. Только тогда надо прямо и честно признать себя реформистами. Без всяких красивых фраз о «революции базового уровня», которая не меняет власть, зато меняет «социальное пространство конкретного человеческого существования».

«Смена власти» – это ведь не приход новых задниц в старые кресла. От того, что в старые кресла сядут новые задницы, власть на самом деле не меняется. Потому что принадлежит она не конкретным задницам, сидящим в конкретном кресле, а классу буржуазии.

Смена власти – это смена у власти одного класса другим. Не больше и не меньше. Это разрушение буржуазного государства, уничтожение паразитического чиновничьего спрута и переход власти к органам самоуправления трудящихся – общим собраниям с подконтрольными им делегатами. За это и нужно бороться.

А чтобы в этой борьбе победить, избавляться нужно от мазохистского культа поражения. Если задуматься, он господствует у наших современных леваков. Культ поражения и культ проигравших. Кто главный герой у либертариев? Махно. Кто главный герой у троцкистов? – Троцкий. Кто главный герой у нетроцкистских авторитариев? Че Гевара. Что объединяет их всех. Поражение.

Причем речь идет не о реально-исторических Махно, Троцком и Че Геваре, которые все были революционными политиками, и хотели не умереть со славой, а победить, а о Махно, Троцком и Че Геваре мифических. Такой вот героический образ обреченного революционера, который предпочел героическую смерть со славой скучной перспективе позитивных революционных преобразований.

Был Че Гевара министром – скучно ему стало, поехал умирать за революцию в Боливию. На месте не сиделось. Романтика. Наш человек. Не то, что Фидель Кастро –производство сахарного тростника, проблема, где достать за приемлемую цену оборудование для индустриализации страны и освобождения ее от монокультурной зависимости, борьба за всеобщую грамотность, лучшая в мире общедоступная медицина, сложное лавирование между разнообразными империалистическими интересами, потому что мировой революции все нет и нет. Проза жизни. Скучно. Мне бы шашку да коня – да на линию огня, а дворцовые интрижки – энто все не про меня.

А что реальный Че Гевара вовсе не хотел умирать за революцию от того, что скучно ему стало сидеть в министерских кабинетах и захотелось умереть со славой, а трезво понимал, что без распространения революции по меньшей мере на всю Латинскую Америку, а затем и на весь мир Кубинская революция обречена на вырождение и гибель, пусть даже это произойдет не сейчас, а спустя десятилетия, и действовал согласно достаточно реалистическому (хотя и провалившемуся в силу разных причин) плану- так до этого левакам дела нет. Романтика.

 

Причина такой повернутости леваков на поражениях проста и очевидна. Проигрывали они в большинстве случаев до сих пор. А в последние десятилетия проигрывали все время. Революцию за революцией проигрывали. Вот и возникло возведение нужды в добродетель – лучше, мол, красиво и либертарно погибнуть, чем некрасиво и авторитарно победить.

Только ерунда все это. От того, что красиво и либертарно проиграем, лучше человечеству жить не станет. Поэтому побеждать нужно. И учиться побеждать. Учиться у тех, кто побеждать умел. У большевиков, например. Учиться у большевиков, как делать, и как не делать. Учиться на плюсах и минусах. Получиться сделать лучше, чем они – замечательно. Получится сделать лишь то, что они – тоже неплохо. А настраиваться заранее на красивое поражение – мол, лучше проиграем и умрем, как честные революционеры – это самим себя заранее обрекать на поражение. Оно нам надо?

Построить бесклассовое общество большевики не смогли (и не их была в том вина – производительные силы еще не созрели), и в попытке его построить переродились в новый эксплуататорский класс. Зато старый эксплуататорский класс и старое буржуазное государство они смогли уничтожить так, как до них и после них никто никогда не уничтожал. За это буржуазия всего мира их и ненавидит. До сих пор.

Интересную вещь можно заметить, глядя на современную буржуазную массовую пропаганду. Редко клеймит она позором анархистов, не гонит на них бочку. Никому анархисты не интересны. Если интересны – то лишь как один из аргументов против большевиков (еще Бакунин писал, что Маркс хочет установить тоталитарную диктатуру над человечеством!) . И образ Махно в большинстве современной литературы, кинематографии и макулатуры преимущественно положительный. Хороший был мужик, с большевиками воевал, которые его обманули, за крестьян стоял да за крестьянскую земельку, чтобы ее городские голодранцы не отобрали (а кто сейчас против крестьян – их все равно уже давно нет?). Правда, о какой-то дурацкой анархии и безвластии говорил, но это же так смешно и нереалистично, что все равно это всерьез воспринимать никто не будет. Фильм «9 жизней Нестора Махно» подобный «мессидж» (говоря постмодернистским жаргоном) воспроизводит, книжки всякие, популярные и наукооборазные. Да и Че Гевара в большей части современной литературы и кинематографии персонаж все больше положительный и красивый. Безобидный.

Хорошие сейчас для мировой буржуазии и анархисты, и Махно, и Че Гевара. Потому что проиграли. Безобидные они поэтому. А вот большевики – о, что Порошенко, что Путин, как про них заговорят, так от пламени классовой ненависти аж задыхаются. И до сих пор 40 царей и 40 королей как 1917 год вспомнят, так жуть их и берет, и не знают уже, какую про большевиков и Ленина ложь пострашнее выдумать, чтобы тем, кто на революцию подняться мечтает, даже мысль учиться у Ленина и большевиков в голову не приходила. А то начнут учиться – да вдруг научатся, и снова в страхе будет бежать Главный Буржуин!

Мировая буржуазия ничуть не против и ничуть не боится, если мы будем ей проигрывать (просто и без кавычек), как проиграли (просто и без кавычек) Кармелюк, Сапата и Махно. Власть при таком поражении у буржуазии останется, собственность тоже. Чего ей бояться? А вот если победим, как Ленин – вот тут-то она власть и собственность потеряет. Не страшны мировой буржуазии честные и наивные идиоты, страшно ей, если эти честные и наивные идиоты вырастут в революционных политиков. Какими были Ленин и большевики. Поэтому и хочет буржуазия, чтобы ее противники оставались веки-вечные честными и наивными дурачками, больше всего боящимися перспективы своей собственной победы.

А вот когда победим мы, как Ленин победил 25 октября 1917 года, тогда начнутся для нас новые проблемы. Проблемы, которые Ленин и большевики, при всем их величии, решить не смогли. Сможем ли мы решить – никто пока не знает. Только чтобы смочь, нужно для начала эти проблемы трезво осознавать, а не произносить, как польский шляхтич, мол, лучше красиво «проиграть», чем некрасиво «победить»…

Но вернемся к Кармелюку.

По мнению О. Хоменко, осуществлявшаяся Кармелюком « «революция базового уровня» ” встигла зробити неймовірно багато: вона подолала нездоланний для революцій якобінського типу розрив між авангардом та масами, між політичним та військовим аспектами боротьби (свідомі та систематичні експропріації – що може бути більш політичним?) і головне – через ідею всезагального озброєння повстанців подолала протиріччя між народом та зброєю”

Статья в своей фактической части описывает структуру кармалюковского движения: небольшое количество боевиков-партизан (“До керівного центру мілітарного крила належало близько десяти людей – тут, звичайно, відбувалася постійна «ротація», бо хтось гинув, хтось потрапляв до лап поліції і. т.ін. Це були, сказати б, :професійні революціонери…”) и поддерживающая их, дающая укрытия, еду, информацию и т.д. среда (в которой были тысячи, может быть, несколько десятков тысяч, людей). Все это замечательно, хотя и не является никаким украинским ноу-хау, а происходит в любой партизанской войне, пока она не дошла до создания освобожденных районов. Только где здесь  «подолання  розриву між авангардом та масами», и где «подолання протиріччя між народом та зброєю»? Есть ведущий вооруженную борьбу небольшой авангард – и есть поддерживающая его масса. Все. Все остальное – лирика.

И что за «ідея всезагального озброєння повстанців», которая «подолала протиріччя між народом та зброєю”. Подавляющее большинство сочувствующих и помогающих движению жили на легальном положении и оставались крепостными крестьянами. Что было с крепостным крестьянином, у которого помещик или жандарм находил оружие? Не думаю, что было нечто хорошее.

Поэтому постоянно держать оружие при себе могли только партизаны-нелегалы, в остальных случаях, самое большее, речь могла идти, о спрятанном где-то далеко ружье или пистолете, который извлекался из укрытия при надобности. Тоже хорошо, только нужно понимать, что это далеко еще не «всеобщее вооружение народа»

И еще о «преодолении противоречий между массой и аванградом», даже, точнее говоря, противоречий между массой и ВОЖДЕМ.

О. Хоменко приводит следующий небольшой эпизод:

«Або ще один характеристичний епізод, зафіксований березнем 1827-го у поліційних документах зі слів їхнього інформатора, який випадково став свідком зустрічі Кармелюка його «хлопцями» у корчмі на Летичевському шляху: «вдруг, надъехав какой-то в виде полицейского служителя с колокольчиком неизвестный человек, и увидев воров, сказали им: «Здравствуйте, хлопцы» [як свідчать і судову акти, і фольклорний матеріал, Кармелюк завжди називав своїх товаришів «хлопцями», а вони його «батьком» – О.Х.], соскочил с повозки и на слова его «Ану, на боже», каждый из воров, посягнув в карман, вынесли нечто денег, отдали приехавшему… Означенный же полицейский служитель росту среднего, лицом бел, волос на голове и бакенбардах русых, одет в сюртуке с красным воротником и картуз с красным околышком».

«Хлопцы», если кто не понял, это «ребята», а «батько» – это «батя», отец. Ну, и где здесь либертарное движение, где «преодоление разрыва между авангардом и массами»? Есть вождь движения, которого товарищи уважительно называют «отцом» (совсем как Оджалана!) – и есть рядовые участники движения, которых вождь называет «ребятами» (как своих детей). Точка.

Вообще, изображение крестьянских движений прошлого как образца либертарных движений в отличие от руководимых злыми авангардами и партиями революций 20 века опровергается первым пришедшим в голову возражением: больше половины крестьянских восстаний вошли в историю по именам их вождей. Восстание Дольчино в Италии, восстание Уота Тайлера в Англии, восстание Дьердя Дожи в Венгрии, восстание Бедреддина Симави в Турции, восстания Хуан Чао и Ли Цзычена в Китае, восстания Косинского, Наливайко, Сулимы, Трясила, Павлюка в Украине, все крестьянские восстания в России (Болотникова, Разина, Булавина и Пугачева), бОльшая часть крестьянских восстаний 1918-1921 года в Украине и России (Махно, Григорьев, Зеленый в Украине, Миронов, Маслаков в России). Те восстания, которые по каким-либо причинам запомнились истории под другими названиями (восстания «краснобровых», «желтых повязок», и тайпинов в Китае, Жакерия во Франции, Великая крестьянская война в Германии) в большинстве случаев тоже имели однозначно идентифицируемых вождей, хотя в некоторых случаях таких вождей могло быть несколько – из-за того. что существовало несколько равнозначных центров восстания (Великая крестьянская война в Германии).

Те же восстания, в которых не было вождей и их авторитарного руководства (а в условиях войны любое руководство до определенного уровня является авторитарным), отличались самым низким уровнем организованности и сознания и громились быстрее всего. Так обстояло дело, например, с грандиозным крестьянским бунтом в Румынии в 1907г., когда крестьяне на большей части территории страны сожгли помещичьи усадьбы и поубивали управляющих, после чего не предпринимали никаких активных действий и ждали, что будет дальше. И дождались, естественно, карательных отрядов, которые громили село за селом – при пассивности сел, до каких еще не дошла очередь. Примерно так обстояло дело с волной направленных против коллективизации крестьянских бунтов в 1930г. в СССР.

Крестьянское восстание уничтожало социальную иерархию и сразу же вместо нее на первый план выходила природная иерархия – руководителями восстания становились самые талантливые, энергичные, волевые и обладавшие политическим кругозором повстанцы. Если восстание побеждало на сколь-нибудь значительный срок, эта природная иерархия становилась основой, на которой вырастала новая социальная иерархия. Вожди победоносной крестьянской войны становились новыми феодалами, рядовые повстанцы или их дети и внуки снова попадали под ярмо. Чтобы не ходить далеко и не приводить примеры из истории Китая и ряда других стран Востока, можно вспомнить Великую крестьянскую войну 1648-1678 года в Украине. Польские помещики были уничтожены всенародным восстанием в 1648г., но на их место практически сразу выдвинулась казацкая верхушка и исторический цикл развития феодализма начался по новому кругу, пока в 1783г. на Левобережье не было восстановлено в полном объеме крепостное право (на Правобережье оно вернулось еще раньше, в начале 18 века).

Крестьянское движение, как показал исторический опыт, не было способно уничтожить феодализм. Этот строй возник в свое время из вызванного усложнением общественной жизни разделения труда на труд работника-землепашца и труд воина. Первый стал зависимым крестьянином, второй – феодалом, Крестьянин в феодальном обществе хотел уничтожить феодала, но при этом остаться самим собой. Это было невозможно. Аграрное общество из одних крестьян без феодалов в длительной перспективе так же невозможно, как индустриальное общество из одних рабочих без капиталистов. В обоих случаях общественное производство нуждается в отличном от класса непосредственных производителей классе организаторов производства – соответственно, в феодалах и капиталистах. Уничтожение феодализма пришло не из деревни, а извне, от силы, внешней для традиционного аграрного общества – из города. И именно в городе стали развиваться прогрессивные тогда капиталистические отношения, которые потом подчинили себе деревню. Какие следствия происходят из этой аналогии для современного мира – это вопрос, выходящий за рамки данной статьи…

Монархизм, присущий подавляющему большинству крестьянских восстаний (хотя были и редкие исключения) являлся следствием крестьянского бессознательного чувства, что сами крестьяне не способны организовать жизнь за пределами своей крестьянской общины, что крестьянское самоуправление не способно обеспечить координацию деятельности разных крестьянских общин и именно поэтому нуждается во внешней силе, которая обеспечила бы такую координацию. Именно этим объясняется культ царя и/или вождя, присущий большинству крестьянских бунтов, культ, приобретавший иногда совершенно невероятный характер.

В доброго царя не верили казаки-некрасовцы – группа участников восстания Кондрата Булавина в России, которых Игнат Некрасов после поражения восстания в 1708 году сумел вывести из Российской Империи в Турцию. Они были республиканцами, поклявшимися не возвращаться в Россию, пока там существует царская власть – и это в начале 18 века! Их община из нескольких тысяч человек, находясь под верховной властью Турции, пользовалась полным самоуправлением во внутренних делах (платой за это было участие некрасовцев в войнах на стороне Турции). Община была не коммунистической, а эгалитаристской, в ней сохранялись частные хозяйства, но был запрещен наемный труд и треть доходов все казаки были обязаны отдавать общине. Эти средства расходовались на общие надобности и на поддержку вдов, сирот и инвалидов. Атаман и прочие руководители избирались казачьим кругом (не больше, чем на три года – чтобы не переродились!) и могли в любой момент быть сняты и подвергнуты наказанию (в 1860г. атамана выпороли розгами за то, что не помог вдове и оскорбил старика-учителя). Что немаловажно для половины населения, положение женщин было гораздо выше, чем в русской крестьянской общине (женщины могли участвовать в казачьем круге, хотя и без решающего голоса, могли жаловаться кругу на мужа и требовать и получить развод).

Эгалитаризм и демократичность общины казаков-некрасовцев сохранялись в первую очередь благодаря ее небольшим размерам. Несколько тысяч человек, которые в любой момент могли собраться на общий круг. Поэтому не возникало надобности в специализированной управленческой верхушке.

Жизнь казаков-некрасовцев имела и оборотную сторону. В чужом окружении общину удерживавала от развала и ассимиляции чудовищно жесткая власть обычая – записанного в книгу «Заветов Игната». Малейшее отступление от обычаев было немыслимым преступлением, означавшим по меньшей мере моментальное вышвыривание ослушника из общины. Не было царя и не было всевластия живых атаманов, зато был культ Игната Некрасова, который в сознании казаков стал аналогом «культурных героев» и отцов-основателей у первобытных народов (впрочем, он и был основателем своего субэтноса). Рождение Игната сопровождалось особыми знамениями, в отличие от всех людей, у него было два ряда зубов, он не умер, а живет в глубокой пещере, откуда в слушную годину придет на помощь своему народу.

Воспроизвелись нормы социальной организации первобытного племени – когда авторитарным господином был обычай, обычай, обладавший такой силой, что бунт против него казался немыслим.

Прошло 200 лет. В России достигло апогея и было отменено крепостное право, Просвещение расшатало феодальные устои, а Французская революция нанесла по ним решительный удар Развивалась наука и техника, на смену парусникам пришли пароходы, телеграф сделал возможной мгновенную связь с любой точкой земного шара. Феодализм сменился капитализмом, достигла расцвета русская классическая литература, декабристов сменили народники, народников – марксисты. В это время несколько тысяч человек продолжали говорить на верхнедонском говоре начала 18 века и вести дискуссии с другими старообрядцами на тему, как крестить младенцев – погружением или обливанием (обливанская ересь вызвала бурю эмоций у некрасовцев во второй половине 19 века и борьба с ней была главным содержанием их духовной жизни в это время, когда жили Маркс и Дарвин). Читали они только Библию и «Заветы Игната».

Эта идиллия была обречена. И она стала стремительно разваливаться в начале 20 века, когда и до Турции дошло развитие капитализма. Затхло и душно было внутри этой идиллии, несмотря на ее эгалитаризм, прямую демократию и высокий для крестьянского общества статус женщины. Забыв первый и главный завет Игната «царям не покоряться, при царех (именно так! верхнедонской говор!) в Россию не возвращаться», молодые общинники стали рваться в Россию – в мир, открытый настежь бешенству ветров, в мир, где могло быть страшно и мерзко, но не затхло и не душно.

Первая волна переселения некрасовцев в Россию была еще до 1917г., вторая – в 1920-е годы, третья и последняя – в 1960-е годы. В СССР этот кусок русского 17 века не был подвергут репрессиям, но достаточно быстро ассимилировался в более передовое общество – к ужасу реакционеров:

«Советская школа, которую в обязательном порядке заставили посещать казацких детей, стремительно разрушила многие «архаичные» представления молодых некрасовцев. В частности, был быстро сломлен традиционный институт моноэтничной казацкой семьи: дети, рожденные в браках казаков с советскими русскими, в итоге оказывались только советскими. Вслед за разрушением казацкой семьи столь же стремительно рухнула этническая мораль казаков: «советские» дети перестали вставать при входе в комнату пожилых людей, а младший брат без всяких для себя последствий мог отвесить тяжелую оплеуху старшему [Какой ужас – раньше только старший брат мог без всяких для себя последствий отвешивать оплеуху млашему! – М.И.] » (Николай Лысенко. Атаман Некрасов – патриарх казацкого пути).

Смысл этого небольшого отступления о донских казаках-некрасовцев состоит в том, что крестьянская утопия была обречена даже там, где она на время побеждала. И при всех замечательных сторонах этой обреченной утопии, современному человеку жить в ней было бы очень неудобно, поэтому в современном мире воспроизводству она не подлежит.

Проблема взаимоотношения массы и вождей сложна и противоречива, эти отношения никогда не бывают идеально-гармоническими. То вождь переродится и оторвется от массы, то массе надоест вся революционная круговерть и она сдаст вождя классовым врагам, как сплошь и рядом было во время казацких восстаний в Украине и России («извиняй нас, батько, откупаем мы свои головы твоей головою!»). Чтобы революция победила, эта проблема должна быть теоретически осмыслена и практически решена. Только нет ничего хуже, чем попытка сделать вид, что проблемы нет, и говорить о «преодолении антагонизма между массой и авангардом» там, где бросается в глаза отношение вождя и ведомых.

Но вернемся к Кармелюку.

О. Хоменко считает движение Кармелюка “революцією базового рівня, яка у дійсності, а не на словах змінювала структуру суспільних відносин”

И что она «в действительности, а не на словах» изменила? При Кармелюке помещики остались помещиками, а крепостные остались крепостными. Структура социальных отношений не поменялась. Самое большее – помещики, испытав страх от налетов Кармелюка, иной раз снижали норму эксплуатации и меньше издевались над крестьянами (могло, впрочем, быть и обратное – ужесточение помещичьего террора как результат помещичьего страха). Замечательно! Но социальные отношения господства помещиков над крепостными не исчезли.

Кармелюк со своим небольшим отрядом, в котором была постоянная ротация кадров, более 20 лет грабил помещиков и раздавал награбленное крестьянам (кроме той части, которая шла на нужды самого отряда, закупку оружия и прочие орграсходы). Это очень хорошо, только какая же это революция? Польские помещики сохранили свое господство на Правобережье ровным счетом до 1917 года. И революции здесь при Кармелюке не произошло.

О. Хоменко считает, что в ходе движения Кармелюка «десятки тисяч людей на кілька десятиліть вийшли з-під контролю влади».

Тоже голая фраза, противоречащая приводимым самим О. Хоменко фактам. Не из под какого контроля царской и помещичьей власти никакие десятки тысяч людей не вышли. Попыток начать восстание и создать освобожденный район, как делали украинские бунтари 16-18 веков – от Косинского до Гонты и Зализняка, – Кармелюк не предпринимал, на всей территории движения власть все время сохранялась у царской администрации. Крестьяне, поддерживавшие Кармелюка и дававшие партизанам еду, укрытие и информацию, продолжали находиться под властью помещиков и царской администрации, которые могли упечь их в Сибирь по первому подозрению. Из-под контроля власти вышли разве что бродившие по лесам партизаны, которых было очень мало.

Реально движение Кармелюка являлось «вооруженным реформизмом». Партизаны Кармелюка своими нападениями давили на помещиков и царскую администрацию, вынуждая снижать норму эксплуатации, уменьшать издевательства и т.п. Но феодальные отношения от этого не исчезали, крестьяне оставались крепостными, а помещики оставались помещиками.

При этом к самому Кармелюку нет никаких претензий (да и неинтересно ему сейчас, какие мы ему спустя 200 лет советы давать будем). Он был героем, и в интересах крестьянства делал все, что можно было делать. Восстание он не мог поднять, из-за отсутствия объективных условий – из-за чудовищной задавленности крестьянства панским террором. О. Хоменко вспоминает «чудово задокументований у судових та поліцейських документах епізод, коли в червні 1827-го Кармелюка заарештовує в селі Кальна-Деражня (це Летичівський повіт на Поділлі) власник цього села поміщик Фелікс Янчевський …Отже, Янчевський зі своїми посіпаками ввалюється в хату і сподівається, що зараз же на допомогу йому прийдуть і зігнані з усього села кріпаки. Ті, одначе, стрімко впадають у стан когнітивного дисонансу: накази поміщика відверто саботують (судове начальство згодом напише,  що свою допомогу Янчевському селяни «очень лениво делали»), проте і рятувати Кармелюка страх їм не дозволяє. Зрештою, після затятої боротьби, пан з челяддю зв’язують  отамана. Далі – слово поліційним документам, у яких багато разів описується цей епізод… «Кармелюк при бытности многих людей говорил ему, Янчевскому, что он еще и за сим выйдет на волю и помстится на нем, Янчевском, а крестьянам, около него бывшим, говорил, чтобы не повиновались своим помещикам». Або ще: «Когда люди [панські посіпаки – О.Х] в’язали тех разбойников, то Кармелюк сказав [селянам, які ще не вирішили,боятися їм далі, чи ні – О.Х]: «Почему вы не вяжете их (то-есть помещиков) за то, что вас притесняют»

Да, очень замечательный и характеризующий крестьянские настроения эпизод. Кармелюка вяжут паны, он отбивается и призывает крестьян помочь ему, а крестьяне мнутся – ни туда, ни сюда. Они любят Кармелюка и боятся панов. Какое же это «освобождение из-под контроля власти»? Какая же «революция базового уровня»?

Что чувствовал Кармелюк, видя, что крестьяне, даже сочувствующие и помогающие ему, боятся открыто встать на его сторону и начать прямое восстание – это вопрос, о котором нет прямых научных данных и который может быть решен собственным переживанием каждого, кто перенесет себя на место Кармелюка. Изобразить трагедию передового крестьянского революционера, опередившего свой класс, попытался Гнат Хоткевич в романе о другом великом крестьянском разбойнике – Олексе Довбуше. Хоткевич, участник революции 1905года и председатель стачечного комитета в Харькове, возможно, несколько модернизировал Довбуша. Он изобразил его человеком, мечтающим о всенародном крестьянском восстании, которое сметет власть польской шляхты, но вынужденном делать не то, что хочется, а то, что получается. Мечтает Довбуш о всенародном восстании и смене власти – а вынужден партизанить по лесам с небольшим отрядом опришков. А хлопцы, которые идут в этот отряд, хотят не столько насолить панам (хотя и об этом мечтают тоже), сколько хорошо пограбить и пожить после этого в свое удовольствие. Но других людей нет, и приходится делать то, что можно делать с такими людьми…

И есть в романе Хоткевича сильная и страшная сцена, когда зарубив топорами помещика с семьей, включая грудного ребенка (в ответ на попытку помещика откупиться – «Мы пришли не за деньгами, а по твою душу, – чтобы ты, гад, больше людей не мучил!”), Довбуш с хлопцами идет по ночному селу, в их руках – окровавленные бартки (гуцульские топорики), и Довбуш кричит на все село: «Люди, вставайте, режьте панов! Что ж вы терпите?! Их мало – вас много!».

А люди, те самые крестьяне, к которым взывает Довбуш, стараются захлопнуть ставни и двери поплотнее и думают: «У вас, опришков, головы все равно пропащие, а нам жить хочется, у нас семьи и дети»…

В этой сцене Хоткевич изобразил трагедию революционера, опередившего свое время и свой народ. И не пытался Хоткевич – участник революционного движения начала 20 века – выдавать нужду за добродетель, что мол, если невозможно прямое восстание и смена власти, то нужно для самоутешения говорить, что это все – бяка, а хватит с нас такой революции, которая не меняет власть, зато меняет «социальный простор конкретного человеческого существования»…

Нет никаких претензий к Довбушу и Кармелюку. Были они героями и передовыми борцами своего класса.

Только надо при этом четко понимать, если хотим извлечь уроки из прошлого, что отказ от восстания, отказ от борьбы за власть, ограничение деятельности «сознательными и систематическими экспроприациями» и раздачей части экспроприированного крестьянам – все это – признаки не силы, а слабости движений Довбуша и Кармелюка. Объективно обусловленной, но слабости.

И заимствование у Довбуша и Кармелюка этой их вынужденной тактики – верный путь к разгрому. Я про тактику «сознательных и систематических экспроприаций» («свідомі та систематичні експропріації – що може бути більш політичним?»).

Ведь при таких «сознательных и систематических экспроприациях» сохраняется эксплуататорская система, есть капиталисты и есть наемные работники, – и есть профессиональные экспроприаторы, которые экспроприируют у первых и делятся со вторыми. Но «структура социальных отношений» сохраняется прежняя.

Как сохраняется она при системе, когда есть прокурор, есть его бесправные подданные – и есть крутой и справедливый мужик, Сашко Билый, который может взять прокурора за грудки. Это, конечно, лучше, чем если прокурора за грудки не может взять никто, только бороться надо не за это.

Потому что это – тупик.

И еще важный момент. Сейчас та разница со временами Кармелюка, что люди сегодня больше развращены капитализмом, чем тогда. Кармелюк и Довбуш могли всю жизнь заниматься экспроприациями и не становиться уголовниками, сейчас перспектива «сознательных и систематических экспроприаций» – верный путь к перерождению в обыкновенных братков. Уже после поражения революции 1905г была масса случаев перерождения экспроприаций в чистую уголовщину.

Знакомый маоист, по основному роду деятельности – специалист по Юго-Восточной Азии, рассказывал мне когда-то, что в Бангладеш маоистское движение, очень сильное в 1970-е годы, погорело именно на экспроприациях. Так погорело, что в разговорном бенгальском языке слова «коммунист», «революционер» и «пролетарий» имеют сейчас такое же точно значение, какое в разговорном русском языке имеют хорошие русские слова «браток» и «авторитет». Уголовников они обозначают. Поэтому неуголовникам называть себя «коммунистами» в Бангладеш невозможно. Не так поймут.

Недавно на «Русской планете» было опубликовано интервью с участником анархистского движения в Самаре в начале 1990-х годов Олегом Иванцем. Очень замечательное в своем роде интервью – и очень грустная история о провале попыток современных анархистов переходить к практическим делам.

Чего только самарские анархисты тогда ни делали. Профсоюз помогли рабочим создать. Потом скучно стало с профсоюзом возиться – кооператив создали. А после кооператива пришло время «сознательных и систематических экспроприаций».

«…Мы сделали очень важную вещь, это событие, наверное, войдет в историю. К нам обратились лидеры, мужики, которые понимали, что нужно создавать какое-то пролетарское политическое объединение и защищать свои интересы. Мы им предложили свой вариант создания профсоюза, они прочли, полностью поддержали. Причем параллельно с нами собственные программы предлагали еще две силы — социал-демократы и партия диктатуры пролетариата, но рабочие приняли именно наши устав и программу. Так был создан профсоюз «Солидарность», численность которого достигала трех тысяч рабочих. Единственное, о чем меня попросили, — не озвучивать открыто принадлежность профсоюза к анархо-синдикализму. И я отлично это понимал: когда создается подобная организация и над ней вывешивается черное знамя или красное знамя, то это будет отпугивать сторонников и новых членов. Мы, члены самарской КАС, стали в «Солидарности» чем-то вроде консультантов (я на тот момент все еще был студентом). Поэтому про анархо-синдикализм никто открыто не говорил, хотя все вокруг об этом знали. В общем, мы сделали в Самаре то, чего не смогла добиться ни одна другая партия в городе: мы завоевали доверие рабочих.

Однако успех наш был недолгим. Мы обратились за помощью к московским товарищам: мы нуждались в методической литературе, поскольку (сейчас такое уже кажется невозможным) рабочие хотели читать. Мы знали, что московской организации в этом плане сильно помогали шведы, и вся нужная литература у них была. Но когда представители Центральной организации шведских рабочих (SAC) посещали Россию, они проехали через всю страну, минуя наш город. Это при том, что наш профсоюз был второй по численности (после Томска) на тот момент. Я спрашивал потом у Исаева и Тупикина, почему так с нами поступили, но внятного ответа не получил. А рабочие верили в наши связи и ждали, когда мы их привлечем. Прошло время, и эти связи привлекли другие организации Самары, поэтому все пошло на спад.

Что же касается нас самих, то мы хотели самовыражаться, развиваться дальше, а делать это со взрослыми людьми было невозможно — там некого было учить. Поэтому нам пришлось вскоре расстаться. Мы сказали: «Ребята, профсоюз создан, мы вам помогли, можем ли мы чем-то еще помочь?» И нам сказали: «Мы справимся сами». Поэтому мы отошли в сторону от всего этого. Потом в течение пяти-шести лет я наблюдал со стороны, как организация медленно умирала: поперли деньги, появились площади, влияние западных организаций и государства»

Шедевр, право слово! Взрослый мужик, в тюрьме сидел, бандитом был, а пишет – и глазом не моргнет – мы, мол, самовыражаться хотели, а со взрослыми людьми в профсоюзе это было скучно.

Потом от скуки самарские анархисты создали кооператив. Тоже дело накрылось.

«Мы решили создать в Самаре синдикалистское предприятие. Это была изумительная, сногсшибательная история, после которой я всем своим знакомым говорил: «Мечтать-то хорошо, а вы попробуйте сделать». В общем, было создано предприятие, в котором все участники имели свои равные доли — начиная от исполнительного директора, бухгалтера и кончая продавщицей в киоске, водителем. Все вместе обсуждали, куда мы денем деньги, что купим или построим. Руководителей не было, на общих собраниях все предлагали свои идеи для голосования. То есть, в принципе, происходило ровно то, о чем мечтали Бакунин или Кропоткин, когда говорили об ассоциациях, кооперативах.

И все это оказалось полной туфтой. То есть, конечно, можно бы было сказать, что просто попались неудачные люди, неподходящие для общего дела. Ну конечно, а после социальной революции и люди подберутся изумительные. В общем, у нас началось поголовное воровство — люди, которые сами были хозяевами, пытались других обмануть, из-за этого между ними началась вражда. Читаешь Кропоткина и думаешь: как все хорошо, какие все люди добрые, порядочные, сейчас они все организуются и все построят, будут жить в мире — просто фантастика. Я не хочу сказать, что это просто утопия, но такая теория предполагает соответствующий уровень образования, морали и этики у населения. Поэтому пытаться сделать, к примеру, социальную революцию и переобустроить мир под какие-то категории, которые мы вычитали у великих мыслителей-фантастов — это хорошо, но бессмысленно.

Вот на примере нашего кооператива я понял, что идея хорошая, но она для далекого-далекого будущего. И дай бог, чтобы когда-нибудь население достигло нужного уровня — может, этого никогда и не случится. Вражда, воровство, ненависть — все это быстро разрушило наше дело, а ведь подобная кооперативная ячейка и есть микромодель идеального общества. Тридцать-сорок человек поругались, обманули друг друга: никакого единения, никакого консенсуса не было даже близко. Я уважаю Вадима Дамье, но когда я читаю его работы по синдикалистскому профсоюзному движению, то понимаю: все это возможно только при соответствующем уровне развития общества. А будет ли оно когда-нибудь, я не знаю».

Вот читаешь такое и перестаешь чему-либо удивляться. Инфантил на инфантиле. Думали, что коммунистическую идиллию сразу построят – не построили, и разочаровались.

Но история имела продолжение, ради которого я ее и привожу.

«Кооператив наш рухнул. Однако во время его существования к нам обратилась, скажем так, самарская организованная преступная группировка. Они заявили, что придерживаются левых взглядов, а рэкет, по их мнению, является одним из эффективных примеров экспроприации. Со многими из них я был хорошо знаком, все они вышли из нижних слоев общества. Когда начиналась эпоха капитализма в нашей стране, во главе всех банков и предприятий оказывались в основном партийные и комсомольские работники, чекисты. А низы общества, у которых не было ни работы, ни денег (при этом все они успели пройти через секции бокса, дзюдо, самбо еще при советской власти), поняли, что у них крадут и пора возвращать свое обратно. Это, кстати, обычное дело, когда бандит или преступник пытается свои поступки как-нибудь обосновать — например, какой-нибудь политической теорией. Поэтому они и стали анархистами и экспроприаторами…

Так вот, к нам обратилась группа людей, которые заявили, что они занимаются революционными экспроприациями, а главная их задача — не просто забирать деньги, но еще и создать из награбленного фонд, который помогал бы беспризорникам, сиротам, заключенным. Другими словами, речь шла об общаке. Ряд бандитских группировок попытались создать финансовую структуру, которая бы преследовала благие цели. И они обратились ко мне…

Возвращаясь к истории с общаком. Произошло следующее: ко мне подъехали люди и сказали, что есть громадная сумма денег, которыми нужно рулить. Говорили, что они могут зарабатывать деньги, но при этом не знают, что с ними делать, куда их девать. Пропивать все не удавалось, родителей и родственников они уже обеспечили, были даже попытки раздавать деньги налево и направо. Поэтому они захотели создать фонд: помогать бездомным, печатать книги и газеты, участвовать в политике. Все это некоторое время существовало, но закончилось как обычно — массовой руганью и стрельбой. Сначала все дружат, помогают друг другу, вкладывают деньги, а назавтра уже разругались, решили вернуть деньги, а денег-то давно нет, они вложены куда-то».

Вот такая история. Очень наглядно, на живом примере, поясняющая, чем в современном мире заканчивается увлечение «сознательными и систематическими экспроприациями». Иванца потом, ясное дело, посадили – и надолго, но тюрьмы наши леваки как известно, не боятся, и вообще все как один готовы в любой момент с гордо поднятой головой взойти на эшафот (как написал один парень-полуанархист, впадавший при малейшем появлении на горизонте хоть чего-то, напоминающего реальную опасность, в жуткую панику, и даже подписавший ту свою статью не своим обычным, а другим псевдонимом, чтобы никто не догадался, что он уже готов с гордо поднятой головой на эшафот всходить).

Но дело даже не в этом. Не в репрессиях. А кто сомневается, что за «сознательные и ситематические экспроприации» они будут серьезные, пусть поизучает, какова была в тюрьме судьба участников «Одесского дела» 2002 года.

Дело в том, что садиться за революционную работу – один расклад, а за банальные грабежи (называя вещи своими именами)– немного другой. Со всех точек зрения другой.

И народные массы, кстати, воспринимать «сознательных и систематических экспроприаторов» будут соответствующе. После Одесского дела один левак, который рабочим на заводе работал, пытался пояснять своим коллегам про «экспроприации» и услышал в ответ «Слова такого мы не знаем, а вот с бандитизмом чуть ли не каждый день сталкиваемся».

Так что тупик – «сознательные и систематические экспроприации». Главное, тупик они потому, что оставляют нетронутой систему капиталистических отношений. Капиталисты остаются хозяевами, работники – наемными рабами, хотя бы даже экспроприаторы и отдавали им часть того, что экспроприиируют.

Статья О. Хоменко по своим итоговым выводам принадлежит направлению общественной мысли, возникшему в части мировой левацкой среды в 1990-е годы –направлению мысли людей, фантазирующих на тему «как можно изменить мир без взятия власти». Возникло это направление мысли не случайно, а как результат массового разочарования в итогах великих революций 20 века. Русская, китайская, югославская, кубинская и т.д. революции, множество выступавших под красным флагом и пришедших к власти национально-освободительных движений в Третьем мире, – все они, несмотря на то, что взяли власть, не смогли создать бесклассовое общество, а создали государственный капитализм и привели к власти новый эксплуататорский класс – государственную буржуазию. Эта государственная буржуазия провела, успешно или не очень, буржуазную модернизацию своих стран, после чего прогрессивная историческая миссия государственного капитализма (во всяком случае, на том отрезке мировой истории) была исчерпана, и он рухнул. Правящие классы государственно-капиталистических режимов сохранили власть и собственность, но отказались от социалистической фразеологии и интегрировали свои страны в мировой рынок (что для народов этих стран обернулось катастрофой).

Таково было реальное содержание истории «социалистических стран», их прогрессивности вначале и утраты этой прогрессивности потом. Но надежды, связанные с революциями 20 века, были столь огромны – огромнее даже, чем принесенные в ходе этих революций жертвы, – что массовое сознание человечества восприняло крушение госкапитализма как крушение социализма, крушение возможности создать общество, принципиально отличающееся от капиталистического, уничтожив рынок и государство.

Большая часть массовых левых движений всего мира (социал-демократы, официальные «коммунисты», большинство национально-освободительные движений) после этого сожгли все, чему поклонялись ранее, и поклонились божеству рынка и частной собственности. Заметное меньшинство леваков ушло в глухую оборону и продолжало повторять прежние мантры, как будто ничего не произошло. Речь идет про ортодоксов разных коммунистических религий – от сталинизма до бордигизма и анархо-коммунизма. Мы – весталки, хранящие в неприкосновенности пламя нашей веры, чтобы передать его следующим поколениям, – писала одна из бордигистских групп и, независимо от нее, теми же словами ту же самую мысль высказывал известный русский анархо-синдикалист Граевский. Ничтожное и незаметное меньшинство пыталась осмыслить реальную историю 20 века и подготовить тем самым теоретическое оружие для будущих классовых боев.

Но была и четвертая, интересующая нас категория. Пойти в услужение капитализму они не хотели и не могли, и даже признать себя в открытую сторонниками всего-навсего его реформирования им было впадлу. Твердить старые мантры им тоже не хотелось. Трезвый анализ действительности был скучен и лишал утешительных иллюзий. В общем, куда ни кинь, всюду клин!

Но выход был найден! Нужно не решить проблему, а обойти ее. Революции 20 века не смогли решить проблему, как революционерам не переродиться после взятия власти, нужно отказаться от мысли о взятии власти – тогда уж точно не переродимся. Так возникли и расцвели пышным цветом в 1990-2000-е годы всевозможные фантазии на тему «как изменить мир без взятия власти» и о том, что «другой мир – возможен!», фантазии, даже спорить с которыми скучно и бесплодно, но спорить приходится, потому что фантазии в истории тоже обладают материальной силой, если влияют на сознание больших масс людей.

Все очень просто. Власть в буржуазном мире принадлежит классу капиталистов, распоряжающемуся всеми богатствами этого мира. В этот класс входят не только частные предприниматели, но и чиновники, образующие государственную часть класса капиталистов. Пока власть остается у этого класса, НИКАКОЙ «другой мир» НЕВОЗМОЖЕН. Чтобы он стал возможен, нужно посредством насильственной революции разрушить буржуазное государство и экспроприировать капитал. НИКАКИХ других способов нет. Точка.

Но это же так скучно. Это же – старый марксистский бред. Он же дискредитировал себя, привел к большевизму, ленинизму, сталинизму, тоталитаризму и прчим ужасам и кошмарам. Мы – не такие. Мы не переродимся, взяв власть, потому что оставим капитализм в неприкосновенности, зато будем с большой помпой кричать «другой мир – возможен»!

Так возникло альтерглобалистское движение с его антисаммитами и с его культом новых героев. Мао и Че Гевару сменил «субкоманданте Маркос» в маске, утверждающий, что он всего – навсего пересказывает мысли индейцев (ага, мысли самих индейцев в защиту прав ЛГБТ!). Мао, Че Гевара и прочие герои и злодеи 20 века сами несли политическую ответственность за свои геройства и злодейства – а тут маска, индейцы, жучок Дурито и прочий постмодернизьм.

Причем в отличие от тех же Мао и Че Гевары с Фиделем Кастро (и в отличие от исторического Эмилиано Сапаты, кстати) сапатисты рубежа 20-21 веков не вели реальное вооруженное восстание с целью взятия власти в Мексике и преобразования страны в интересах индейского крестьянства. Вооруженную борьбу за власть заменил маскарад и театр, реальным содержанием которого было оказать давление на правящий класс с целью заставить его пойти на уступки индейскому крестьянству.

Тактика эта не нова, в истории периодически встречалась, и носит она название – вооруженный реформизм (кто не знает, в США в начале 20 века реформистские профбоссы – братья Макнамара – организовывали взрывы в офисах корпораций, чтобы заставить капиталистов пойти на уступки входившим в их профсоюз рабочим – и были братья Макнамара не в ИРМ, а в ультрареформистской Американской Федерации труда).

Только называть себя реформистами представителям подобной ветви левацкой мысли конца 20 века было неудобно. Несоответствие реального содержания действий и субъективного самосознания замазывалось избытком невразумительных слов. Про то, что настоящая революция – это не «смена власти», а смена «социального пространства конкретного человеческого существования» (бессодержательно – зато очень радикально, большевики всего-навсего власть хотели поменять, а мы изменим «пространство человеческого существования»!).

Данное направление левацкой мысли отличалось – и не в лучшую сторону – не только от революционных тенденций старого марксизма, но и от революционного анархизма Бакунина и Кропоткина. Этот последний не говорил о «смене власти», но прекрасно понимал, что революция означает слом восставшими трудящимися буржуазного государства и экспроприацию ими капиталистической собственности. Разрушив государство и капитал, трудящиеся смогут осуществлять дальнейшие социальные преобразования в своих интересах, но без такого разрушения все словеса о «другом мире, который возможен» и о «пространстве человеческого существования» – это пустопорожнее сотрясение воздуха.

Отсутствие революционного содержания с блеском компенсировалось накалом ультрареволюционной фразеологии. «Инсуррекционистами», т.е. повстанцами, называли себя не те, кто готовил и осуществлял вооруженное восстание, а те, кто «на ножах со всем существующим», занимался мелким хулиганством и вандализмом – пока не перерастал возраст, когда это было «по приколу».

К данному направлению общественной мысли принадлежит, кстати сказать, и Курдская рабочая партия – либертарная фразеология плюс борьба за выторговывание себе места под солнцем и за реформы в интересах курдов при сохранении не только мирового капитализма, но и давящего курдов турецкого государства.

Причем к самим сапатистам и к самим курдским националистам нет претензий за их дела, претензии – за их фразеологию. Если бы они честно говорили, что большевизма не хотим, боремся за реформы в рамках капитализма, никакие мы не революционеры, а реформисты, хотя и вынужденные в силу определенных обстоятельствах прибегать иногда к вооруженной борьбе, – тогда претензий не было бы вообще. Реформисты и реформисты, что с них взять?

Претензии – к европейским левакам и интеллектуалам. За склонность облачать скромное реальное содержание в высокопарную фразеологию.

Все эти зигзаги левой мысли происходили в эпоху Реставрации – когда революционный цикл, начатый 1917 годом, закончился, и революционная волна спала до самой низкой точки. В 1989-2011 годах мы все пережили аналог 1815-1830 годов, аналог Реставрации Бурбонов. Вся старая мерзость выползла из могильников и заполонила все поры общества. Ожившие мертвецы клацали зубами и похвалялись, что они живее всех живых. В России, впрочем, все еще похваляются, в России Реставрация еще не закончена.

А в Украине произошел аналог Июльской революции 1830года во Франции. Полетел к чертям (т.е. к Путину) режим Реставрации, к власти пришла либеральная буржуазия, началась открытая борьба разных классов, появилась возможность дальнейшего революционного развития.

Только чтобы эта возможность стала действительностью, нужна революционная сила. А чтобы в состав этой левой вошли современные леваки (во всяком случае, их часть) они должны избавляться от привычки вечно быть битыми. Должны учиться бороться за власть.

А между тем плохо все с «левым движением». Февральская революция в Украине похоронила не только режим Януковича, но и весь «дискурс» (простите мой французский) леволиберального постмодернизма.

В январе 2014 года было опубликовано заявление гигантов мысли и отцов европейской демократии, а среди этих гигантов – такие звезды леволиберального словотворчества, как Зигмунт Бауман и Славой Жижек. Поддержали гиганты и отцы Майдан – знаете, за что?

«В отличие от правительства, украинское общество показало чудесную гражданскую зрелость. Его решимость удерживать свой протест в легальных рамках и его непоколебимый отказ от насилия являются образцом защиты гражданских прав».

Месяц прошел, и оказалось, что все это – обыкновенное либеральное словоблудие, и что тирания, как и в 1789 и в 1848 годах, может быть свергнута только путем всенародного вооруженного восстания, а всякие массовые ненасильственные действия имеют смысл (и немалый!) лишь как этапы созревания этого вооруженного восстания. Мир снова вступил в эпоху войн и революций. А войны и революции – это прямая физическая вооруженная борьба за власть, за контроль над территорией и населением.

Чтобы победить в такой борьбе, сторонники социальной революции должны учиться. В Украине – по ходу уже происходящей революции, в России, пока время есть, накануне революции. Учиться не только уличным дракам и стрельбе, но в первую очередь – политической стратегии и политическому мышлению. Если ограничится все дело обучением уличным боям, тогда сторонники социальной революции сыграют лишь роль пушечного мяса для либеральной буржуазии, которая благодаря их жертвам придет к власти.

Побеждает в революции тот. кто умеет убедить большинство народа в своей правоте, тот, кто может предложить большинству народа реалистический образ общества, где жилось бы богаче, справедливее и свободнее, чем живется сейчас. Не латание дыр современного капитализма и не фантазии об анархо-коммунах, в которых – полная гармония и люди – сестры и братья, а реалистическое преобразование в интересах народа существующего общества на основе наличных сейчас производительных сил. Смогут сторонники социальной революции убедить большинство народа в достижимости такого общества – будет победа, нет – так нет.

И нужно учиться вопросам политической стратегии. Определять, где союзник, а где враг. И когда союзник становится врагом, а враг – всякое бывает – союзником. И до какой поры с союзником можно вместе идти. И нужно выбросить куда подальше словесные жупелы и шоры – мол, союз с националистами – ни за что! Или, наоборот, союз с пидорасами (пардон, с ЛГБТ – движением) – да ни в жисть! Трезво и реалистически смотреть – какие националисты, какое ЛГБТ-движение, с кем союз невозможен никогда и ни при каких обстоятельствах (потому что – классовый враг нам буржуазное государство, и враги нам те, кто защищает его), с кем возможен при определенных обстоятельствах и до определенных пределов. И помнить при этом, что союзник – это союзник, а не брат родной. Он соглашаться со всем, что мы говорим, не обязан, и мы соглашаться со всем, что он говорит, тоже не обязаны. И крепить свою силу, чтобы потом, когда и если разойдутся стежки-дорожки, оказалось, что союз больше нам на пользу пошел, чем бывшему союзнику.

А учиться вопросам политической стратегии придется не у анархистов. Нечего анархизму во всех его разновидностях сказать по данному вопросу. Скуден он и беден в этом смысле. И когда в редчайших случаях становился он серьезной политической силой и уже поэтому оказывался вынужден заниматься вопросами политической стратегии, то стремительно скатывался от ультралевого инфантилизма к оппортунизму самого низкого пошиба. Пример тому – поведение руководства НКТ в Испанской революции с вхождением в буржуазное правительство.

У большевиков нужно будет учиться – если хотим побеждать. Учиться на их победах и их поражениях. Учиться, что они делали, чтобы взять власть, и дальше учиться на их просчетах, ошибках и преступлениях, чего не нужно делать, чтобы не переродиться. И стараться не повторить их ошибок и их трагической судьбы. Сделать не так, как они, но сделать лучше их.

При этом современные производительные силы создают определенные предпосылки, чтобы не повторить ошибки большевиков и пойти дальше их. И не переродиться, как они. А если и переродиться, то как-то по-другому. Как именно, это уже не наша забота, за это нас те, кто будет через 100 лет жить, станут осуждать. А мы свое дело сделаем. Человечество благодаря нам лучше жить станет.

А пока что, если хотим победить, нужно хотеть победить. А не настраиваться заранее на красивое поражение – мол, лучше красиво погибнуть, чем некрасиво победить. Нет ничего красивого в гибели, пусть сколь угодно героической. Погиб – и не смог сделать то, что нужно было сделать. И осталось человечество в прежнем дерьме. Чтобы не осталось – побеждать надо.

И нужно учиться избегать красивых слов, столь милых сердцу каждого левака. Язва они. Поменьше поэзии, побольше трезвой мысли и науки!

P.S. Поскольку в данной статье обсуждается важнейший вопрос – по какому пути развиваться революционному движению – тон статьи соответствует серьезности вопроса. Никаких личных обид никому не имелось в виду. Кто умный, тот поймет.

М. Инсаров

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 5.0/10 (3 votes cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: -1 (from 7 votes)
Привычно проигрывать или учиться побеждать? , 5.0 out of 10 based on 3 ratings