Чили - рай для богачей, ад для бедных

Чили – рай для богачей, ад для бедных

Мы начинаем публикации работы Марлена Инсарова «Чилийская революция и неофит неолиберализма (Анти-Шрайбман)». Работа публикуется по частям.

Предисловие

Одна из важнейших задач революции – прорвать завесу обмана, которая скрывает от нас действительность

Веласко Альварадо, президент Перу в 1968-1975 годах.

Глядя на политическую эволюцию широко известного в либертарных кругах публициста Шрайбмана, я с нетерпением ждал момента, когда он придет к выводу, что белые были меньшим злом, чем большевики, и что поэтому в Гражданской войне в России нужно было поддерживать белых. Но Шрайбман превзошел мои ожидания. Он признал меньшим злом не белых по сравнению с большевиками, а Пиночета по сравнению с «социалистами-государственниками» из правительства Народного Единства (см. здесь или здесь).

Большевики были люди суровые и жестокие. Они делали многое, что абсолютно неприемлемо гуманистическому сознанию либертария из московского среднего класса – от расстрела царской семьи до насильственного освобождения женщин Средней Азии от паранджи и патриархального гнета (большевистская политика в Средней Азии Шрайбману тоже не нравится – он предпочитает басмачей, в которых даже видит «социалистов», надо полагать, «социалистов-не-государственников»). Но самая главная вина большевиков, делающая их абсолютно неприемлемыми для неплохо живущих при капитализме либертариев из среднего класса, — в том, что они осмелились победить. В отличие от большинства революционных движений вместо трогательной легенды героического поражения большевики оставили следующим поколениям кучу проблем, созданных своей победой. Поэтому большевики не годятся в качестве объекта лирических воздыханий для тех, кто хочет довольствоваться ролью морального критика остающегося царить в этом мире капитализма. Зато на победах и поражениях большевиков должны учиться те, кто хочет этот капитализм уничтожить.

В отличие от большевистских злодеев и чудовищ, «социалисты-государственники» из Народного Единства победить не осмелились. Они были гуманистами и демократическими социалистами. Они всерьез верили в возможность мирного пути к социализму – без кровавой революции, диктатуры и красного террора. За эту веру они – и веривший им в большинстве своем чилийский пролетариат — заплатили страшную цену.

Народное Единство было не единой партией, а коалицией многих партий. Основу коалиции составлял союз двух массовых рабочих партий – Коммунистической партии и Социалистической партии Чили Кроме них, в Народное Единство входили несколько левохристианских партий, буржуазно-демократическая антиклерикальная Радикальная партия и несколько левых групп помельче. В результате такого разнородного состава не было единства воли. У входящих в Народное Единство партий и организаций (а также внутри этих партий) были очень разные представления о стратегии и тактике, что в канун переворота 11 сентября 1973 года почти привело к расколу Народного Единства.

Все партии Народного Единства – от умеренных радикалов и коммунистов до леворадикального большинства Соцпартии и левых христиан – сходились в том, что чилийская революция создаст социализм в условиях свободы. Социализм с сохранением многопартийной системы, прав и свобод трудящихся, социализм без подавления человеческой личности. Разница представления Народного Единства о социализме с представлениями о социализме ЦК КПСС состояла не в другом пути к социализму (официальная СССРовская доктрина тоже давным-давно, с середины 1930-х годов, предпочитала «парламентский путь к социализму»), а в другом образе самого социализма.

В экономике правительство Народного Единства не ставило своей задачей в обозримое время построить социализм – ни социализм в СССРовском понимании социализма как огосударствления всего производства, ни в в марксовом понимании социализма как всеобщего общественного самоуправления. Реальной программой Народного Единства была национализация базовых отраслей промышленности, в первую очередь – медной руды, дававшей до 80% чилийского экспорта и контролировавшейся американским капиталом. Доходы от экспорта меди предполагалось направить на развитие чилийской промышленности и сельского хозяйства, без чего было невозможно прочное повышение жизненного уровня народа. Кроме того, проводилась достаточно умеренная аграрная реформа, призванная покончить с господством крупного помещичьего землевладения и передать большую часть земли крестьянским кооперативам. Мелкая и средняя промышленность оставалась бы в руках чилийских капиталистов.

Если бы этот вариант развития страны реализовался, получилась бы смешанная экономика с высокой долей государственного капитализма и с созданием квалифицированной, обученной, здоровой, дорогостоящей и принимающей участие в управлении страной рабочей силой. Это был бы вариант капиталистического развития, более выгодный для чилийских трудящихся и общественного прогресса, чем неолиберальная военная диктатура, опустившая подавляющее большинство чилийского народа на социальное дно, уничтожившая мостивший этой военной диктатуре путь к власти чилийский «средний класс» и превратившая Чили на долгие десятилетия в рай для крупного капитала.

Прогрессивный вариант развитиия Чили потерпел поражение. Свирепый белый террор военной диктатуры раздавил и уничтожил чилийское рабочее движение. Каток смял не только реформистские рабочие организации – Компартию, Соцпартию и Единый Профцентр трудящихся (КУТ) – чилийские профсоюзы. Были разгромлены возникшие в 1970-1973 годах крестьянские и батрацкие организации и независимые от КУТ и парламентских левых партий рабочие организации – «индустриальные кордоны» и «коммунальные команды». В противостоянии с неолиберальной диктатурой была разгромлена единственная серьезная революционная организация, действовавшая в Чили в 1970-1973 годах – Левое революционное движение (МИР – Movimiento de Izquierda). Рабочий класс Чили был смят и раздавлен, на долгие десятилетия – вплоть до наших дней – он стал тем, чем был в конце 19 века – дешевой и бесправной рабочей силой, подвластной капиталу.

Реальную историю Чили Шрайбман знает меньше, чем ее знает чилийская морская свинка. Шрайбман – носитель клипового сознания современных ЖЖ-пользователей. Пару статей прочитал – пару статей написал. Прочитал 2-3 неолиберальные статьи, для видимой объективности прочитал одну статью «социалистов-государственников» — и после этого может с умным видом заявлять, что его пункт помешательства – о преимуществах неолиберализма — доказан и передоказан

Номер не пройдет. Пиночетовского либертария нужно поставить на место. Хотя ради этого и пришлось повозиться четыре месяца с историей Чили.

Подобная полемика имеет смысл, выходящий за рамки полемики со Шрайбманом и имеющий гораздо более широкое значение.

Страны Восточной Европы – от Греции от России – находятся сейчас в том же положении, в каком уже 200 лет находится Латинская Америка. Это – страны зависимого капитализма. Развитие производительных сил имеет в них деформированный характер. Основной доход дает экспорт сырья и полуфабрикатов. Обрабатывающая промышленность, наука, сельское хозяйство находятся в загоне. Роскошь паразитирующего на сырьевой ренте правящего класса имеет своей оборотной стороной нищету и деградацию народных низов. Квалифицированные кадры промышленности и науки не воспроизводятся, потому что все работники, имеющие хоть какие-то знания и трудовые навыки, при первой возможности уезжают за рубеж, в центры мирового капитализма. Происходит хроническое развитие недоразвитости – как называли этот процесс Гундер Франк и другие леворадикальные латиноамериканские экономисты.

Будущей революции в этом регионе придется решать те же задачи, которые не смогло решить правительство Народного Единства в Чили – и которые смогли решить большевики в России. Нужно будет экспроприировать основные отрасли экономики, обобществить сырьевую ренту, на полученные таким образом доходы повышать жизненный уровень народа, но прежде всего проводить реиндустриализацию и развивать науку. Кто сможет это сделать, тот победит и способствует своей победой прогрессивному развитию этого региона. Поэтому критическая переоценка опыта Чили 1970-1973 годов имеет сейчас немаловажное практическое значение.

Недавно пришедшая к власти в Греции на парламентских выборах левореформистская СИРИЗА по своему радикализму и искренности намного уступает Народному Единству. Однако логика ситуации может толкнуть ее дальше влево, к серьезному натиску на господствующий в Греции крупный капитал. Чтобы не повторилась чилийская трагедия, нужно усвоить тактические уроки разгрома рабочего класса Чили в 1973 году.

Есть еще одна важная причина, по которой эта статья имеет актуальность. В силу разных причин преимущественно личного характера я и мои немногочисленные единомышленники занимались прежде всего критикой марксизма, откладывая критику анархизма на потом. Это «потом» пришло. Как показывает украинская революция и осмысление ее украинскими и русскими анархистами (причем именно самой вменяемой их частью), анархисты не могут ничего предложить переживающему кризис обществу кроме пустых абстрактных фраз о самоорганизации. Фраз, которые не воздействуют на народ, желающий конкретно знать, как в самоорганизованном обществе будет организовано производство и распределение. Пустоту анархисты заполняют либо призывами к немедленному осуществлению коммунистической революции здесь и сейчас (wwp666), либо, как в случае со Шрайбманом, фактическим переходом на неолиберальные экономические позиции, сопровождающимся – до поры до времени – повторением все тех же пустых фраз о самоорганизации.

Пока подобная ситуация сохранится, анархистское движение останется бесполезным балластом. Его активисты, не зная, что предложить народу, смогут, В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ, сражаться на баррикадах и отдавать жизни. Но плодами их героизма и самоотверженности будут пользоваться другие силы – силы буржуазной оппозиции.

Анархизм так же отжил свое, как и классический марксизм. При этом справедливость требует признать, что идейное наследство, которое последний оставил для будущего революционного социалистического движения, превосходит по своей значимости и полезности анархистское наследие.

Будущее революционное социалистическое движение должно учиться на уроках поражений и побед революционных движений прошлого. Напрочь забытая и мало изученная на постсоветском пространстве история Чилийской революции тоже должна входить в эти уроки прошлого.

Полемике со Шрайбманом будет уделено в этой работе незначительное место. Она – только толчок и повод. Огромные размеры работы, явно вышедшей за пределы статьи, не в последнюю очередь объясняются обилием цитат – пустопорожним фразам неолиберального невежды нужно отвечать фактами. Кого мало интересует история Чили, может ограничиться чтением четвертой части – «Нищеты анархизма».

В первой части говорится об истории Чили до 1970 года, во второй, самой большой, части, рассказывается трагедия так и не произошедшей в начале 1970-х годов чилийской революции. В третьей части опровергается поднятый неолиберальными шрайбманами миф о «чилийском экономическом чуде». Наконец, в четвертой части содержится критика анархизма, рассматривается оптимальный вариант модернизации регионов зависимого капитализма и стратегия революционных социалистов.

Чили до 1970 года

«Мы хотим, чтобы было понято следующее: в последние десятилетия существовали 2 различные концепции. Носители первой концепции, типично капиталистической, были сторонниками передачи добычи и производства меди иностранным компаниям на волю частного предпринимательства»

Сальвадор Альенде (С. Альенде. История принадлежит нам. Речи и статьи 1970-1973 годов. М., 1974, с. 149).

«А вывод очень простой. Если бы неолибералы не создали экономическую систему, прозрачную и удобную для иностранных инвестиций и частного бизнеса, то Чили развивалась бы по модели Венесуэллы (и совр. России), только основой экономики стали бы не углеводороды, а медь, 24% мировых запасов которой сосредоточено в Чили. То, что получилось бы в итоге, стало бы аналогом современной РФ или Венесуэллы: управляемая госпроектами, коррупционная и бюрократизированная сырьевая экономика, слабо диверсифицированная и абсолютно зависимая от колебаний мировых цен на данный вид. И уровень жизни, вероятно, как в Венесуэлле (подушевой ВВП в полтора раза меньше, а перспективы вообще крайне хреновые, в отличие от Чили)!.

М. Шрайбман.

Много я в своей жизни видел анархистов. Но анархиста, столь сильно озабоченного защитой интересов «иностранных инвестиций» и «частного бизнеса», видеть мне до сих пор не приходилось.

Впрочем, в своей ревности бескорыстного неолиберального подпевалы, Шрайбман перегибает палку.

Читатель, знающий историю Чили только по паре статей Шраймана в ЖЖ да по его комментам к этой статье в фейсбуке, может вообразить инфернальную картину. Всю историю Чили до животворного прихода к власти Пиночета страной управляли «социалисты-государственники». Они всячески препятствовали «иностранным инвестициям и частному бизнесу» и навязывали стране «коррупционную и бюрократизированную сырьевую экономику». Из-за этого Чили была отсталой и бедной страной – до того, как благотворные для иностранных инвестиций и частного бизнеса неолиберальные реформы вывели ее в «первый мир».

Чилийские рабочие. Рисунок

Чилийские рабочие. Рисунок

Увы! Такой образ истории Чили не имеет ничего общего с действительностью. До 1970 года никакие «социалисты-государственники» у власти в ней никогда не стояли (кроме разве что 12 дней в июне 1932 года), страна считалась самой развитой страной в Латинской Америке, почти всю свою историю управлялась «неолиберальной» олигархией (хотя слова «неолиберальный» тогда и не знали), всячески поощряла иностранные инвестиции и частный бизнес – и при всем при этом Чили до 1970 года как раз и представляла собой «сырьевую экономику, слабо диверсифицированную и абсолютно зависимую от колебаний мировых цен на данный вид».

Чили стала независимой республикой в результате войны с испанскими колонизаторами в 1810-1818 году. Независимость была провозглашена 12 февраля 1818 года. В 1817-1823 году во главе Чили стоял Бернардо О’Хиггинс. Он пытался провести умеренно-прогрессивные буржуазные реформы, отменить майорат (это дало бы дробление помещичьих латифундий и в далекой перспективе могло размыть помещичье землевладение) и ограничить могущество католической церкви. Подобная политика вызвала решительное противодействие помещиков и духовенства. О’Хиггинс был свергнут и уехал из Чили в январе 1823 года. Это был уже не первый, а второй случай в истории Чили, когда силы буржуазного прогресса были представлены пытавшимся опираться на народные низы диктатором, а силы реакции имели прочную опору в олигархическом парламенте. До О’Хиггинса таким революционным диктатором, только с более плебейским уклоном, был его предшественник и враг – руководитель первого этапа чилийской революции Хосе Мигель Каррера, возглавлявший Чили в 1811-1814 годах. Подобная схема вообще часта в истории Латинской Америке, где народные низы были слишком слабы для самоорганизации и тяготели к поддержке народных каудильо (военных командиров с политическими претензиями). Схема сплошь и рядом повторялась в 19-20 веке во всей Латинской Америке, повторилась она и в 21 веке в случае с Чавесом.

После свержения О’Хиггинса история Чили в 1820-е годы заполнена ожесточенной борьбой консерваторов и либералов. Были приняты и отменены одна за другой три конституции. В начале 1830-х годов к власти пришел Диего Порталес – богатый купец, истинный создатель современного чилийского государства. Это государство явилось блоком помещиков и крупной торговой буржуазии, делящих друг с другом сырьевую ренту, получаемую от использования природных богатств страны, отданных на откуп иностранному капиталу. В 19 веке в экономике Чили господствовал английский капитал, в 20 веке его сменил американский. Зависимость страны от английского капитала началась с займа, полученного еще правительством О’Хиггинса на лондонской бирже в 1822 году – причем из суммы займа правительство Чили получило лишь 63% стоимости, хотя платить проценты должно было за весь заем (Очерки истории Чили, М., 1967, с. 79). .

Принятая в 1833 году конституция Порталеса вводила имущественный и образовательный цензы, а также ценз оседлости. Эти два последних сохранялись до начала 1960-х годов. Народная масса была отрезана от участия в легальной пролитике. В марте 1891 года крупнейший чилийский банкир Эдуардо Матте выразил точку зрения своего класса в следующих замечательных словах: «Хозяевами Чили являемся мы – владельцы капитала и земли; все остальные – это продажная и поддающаяся влиянию масса; ни ее мнение, ни ее престиж ничего не значат» (Очерки истории Чили, с. 200).

Порталес был убит в борьбе за власть в 1837 году, но его дело жило. Чили середины 19 века была самой экономически развитой и – как оказалось – самой сильной в военном отношении страной Латинской Америки. «Чили в середине 19 века значительно опередила в своем развитии другие южноамериканские государства. Это была первая страна, подчеркивает Д. Баррос Арана [крупнейший чилийский историк, 1830-1907 – М.И.], которая «отменила рабство… создала разветвленную систему народного образования; Чили первой ввела неограниченную свободу торговли и была первой страной во всей Южной Америке, которая построила широкую железнодорожную и телеграфную сеть» (Очерки истории Чили, с. 115).

Да здравствует Чили!

Да здравствует Чили!

Чили 19-20 веков сильно отличалась от своих соседей – других стран Латинской Америки. Она представляла собой олигархическую республику, где власть прочно удерживали «владельцы капитала и земли», решавшие свои разногласия не столько с помощью пистолета, сколько с помощью избирательного бюллютеня. Гражданские войны, военные перевороты и военные диктатуры в Чили иногда происходили, но были – в отличие от других стран Латинской Америки – скорее исключением, чем правилом. Периоды общественных потрясений (войны и восстания 1820-х и 1850-х годов, гражданская война 1891 года, перевороты, восстания и диктатура 1925-1932 годов) сменялись десятилетиями стабильной олигархической «демократии».

Интересные мысли, объясняющие чилийское своеобразие, высказал русский дипломат А.С. Ионин (1837-1900), в 1880-е годы путешествовавший по Чили. Он был, как и подобает царскому дипломату, монархистом и консерватором, но при этом человеком наблюдательным и умным. Третий и четвертый тома книги Ионина «По Южной Америке» не выложены в Интернете. Про Чили говорится именно в третьем томе, поэтому ссылаться нам придется на статью  В.П. Казакова.  «Этот мир, выходящий на мировую арену…» История Чили в книге А.С. Ионина «По Южной Америке» http://fmiranda-nsk.ru/kazakov_v.p.htm.

Ионин выводил истоки чилийского своеобразия из эпохи испанского завоевания. В Чили не было найдено ни золота, ни серебра Поэтому с точки зрения охотников за наживой она представляла незначительный интерес. Страна была очень труднодоступной. С востока ее отделяют от остального мира горы, с севера от Перу Чили отделяет самая безводная в мире пустыня Атакама. Морской путь вокруг всей Южной Америки был долог и тяжел. Населявшие южное Чили индейцы мапуче (более известные в Европе под именем арауканы) сумели оказать испанским колонизаторам успешное сопротивление, став единственным индейским народом, который так и не был завоеван испанцами. Завоюет их уже Чилийская республика в 1880-х годах, в совсем другую эпоху. Завоеватель центрального Чили, Педро Вальдивия был взят в плен и казнен вождем арауканов Лаутаро. Лаутаро не смог выбить испанцев из центрального Чили и вскоре погиб в бою, но и испанцы не смогли покорить арауканов. Граница стабилизировалась на столетия по реке Био-Био чуть южнее города Консепсьон. Периоды мира и даже дипломатических отношений между арауканами и испанцами перемежались периодами ожесточенных войн.

Испанские владения в Чили оказались во многом предоставлены самим себе. Контакты с метрополией и даже с соседним Перу, которому Чили непосредственно подчинялась, были редкими и нерегулярными. Индейская угроза с юга и тяжелые климатические условия заставляли правящую верхушку чилийского общества организоваться в качестве полновластной олигархии. Эта олигархия выступала как единое целое, подавляя народные низы, и в то же время избегала решительных конфликтов внутри себя, улаживая свои разногласия мирным путем. Иначе гражданская война внутри олигархии привела бы к ее уничтожению восстанием покоренных индейцев центрального Чили, на помощь которым пришли бы мапуче с юга.

«…Ионин обращал внимание на различное поведение испанцев в Чили и Перу. В Перу легко доставшееся богатство развратило испанцев. В Чили же борьба и ежеминутная опасность для жизни дисциплинировали испанцев, заставили их сплотиться и приняться за работу, чтобы не умереть с голоду. «Кажется, что тут действовали как бы две различные расы людей», а не «те же самые бесшабашные испанские авантюристы». «Общая опасность и необходимость личного труда, — делал вывод Ионин, — переделывает людей».

Испанцам, не имевшим других источников существования, кроме земли, пришлось сделаться земледельцами. Ограниченность пригодной к обработке земли, «теснота пространства, заключенного, как в стенах крепости, между почти непроходимыми горами и морем, вели порабощению и прикреплению индейцев к земле в качестве работников, илотов, если не рабов», и «с тем вместе прикрепляли к земле своих господ, испанцев, беспокойные авантюристы все более делались консервативными помещиками».

Ионин обратил внимание, что еще в колониальный период Чили достигло высокой степени централизации, и здесь сложилась сильная олигархия. Причины этого он видел в изолированном, пограничном положении этой испанской колонии: «Чили было предоставлено самому себе». Постоянная борьба с индейцами-арауканами «заставила чилийскую колонию быть постоянно настороже, выработала в ней дисциплину, солидарность оседлых земледельческих обществ», сплотило чилийских помещиков

«в крепкое политическое целое». Олигархия возникла из потребности «колонистов-помещиков поддерживать спокойствие, держаться друг за друга и подчинять и себя и народ неуклонной дисциплине на тесном пространстве земли».

Утвердившийся в колонии социально-политический порядок и обусловил своеобразие развития Чили после обретения независимости: страна избежала длительной полосы гражданских войн. Ионин особо выделяет это обстоятельство: «Таким образом уже давно во время еще испанского владычества, Чили представляло особенность в жизни Южной Америки – ту особенность, какую она представляет и теперь. Теперь эта республика отличается тем, что в ней не существует революций и пронунсиамьенто

в качестве национального учреждения, — такое же внутреннее спокойствие отличало ее и во время испанского владычества, — тогда как смута, вольница, беспорядок и насилие царствовали почти во всех остальных испанских колониях, сдерживаемые только железным и неумолимым правительственным режимом».

Чили отличалось не только своим политическим, но и социально-экономическим устройством. В отличие от Ла-Платы, где сложился своеобразный общественный строй, отличный как от рабства, так и крепостничества, в Чили утвердились феодальные отношения. «Если только, — замечал Ионин, — эти два термина – феодализм и Америка,

не исключают непременно один другого». Однако в силу особо сложившихся обстоятельств страна начала складываться в форме феодализма в то время, когда эта форма начала разрушаться в Европе».

Для обоснования этого положения Ионин рассмотрел социальные отношения

в главной отрасли экономики – земледелии. Характерной фигурой в чилийской деревне как в колониальный период, так и во время пребывания в стране Ионина являлся крестьянин – инкилино, рото [Инкилино – это батрак, постоянно проживающий на территории поместья; рото – батрак, не имеющий постоянного жилья и нанимающийся на работу к разным помещикам – М.И].. «Уж право не знаю, — писал Ионин, — как перевести это слово по отношению к Чили – вассалы или крепостные, потому что отношения между господами и рабочими чрезвычайно похожи на крепостные порядки в России».

Земельный собственник предоставлял инкилино участок земли за плату долей урожая и отработками. Несмотря на то, что инкилино юридически был свободным человеком, он не мог уйти от хозяина, находясь у него в неоплатном долгу. Хозяин принимал все меры, чтобы инкилино оставался в долгу. Все необходимые средства для жизни отпускались ему в хозяйской лавке. «Можно себе представить, — замечал Ионин, — по какой цене и на каких условиях».

Но и само географическое положение центральной части Чили, где в основном было сосредоточено земледелие, зажатой с севера пустыней, а с юга – индейцами-арауканами, не давало выхода земледельческому населению. Поэтому крестьяне очень редко выходили из своего положения земледельца, «гораздо реже, — добавлял Ионин, чем наши крепостные в старину». Благодаря такому порядку вещей инкилинос «прирос к земле и как поля кукурузы, как персиковое дерево, сделалось достоянием владельца земли». Это объясняло столь различные социальные отношения в Чили и на Ла-Плате, где гаучо «благодаря простору и пастушеской кочевой жизни сделались, безусловно, свободными казаками» (В.П. Казаков.  «Этот мир, выходящий на мировую арену…» История Чили в книге А.С. Ионина «По Южной Америке». http://fmiranda-nsk.ru/index/chili/0-39)

Коммерсант из США Самюэль Джонстон, оказавшийся в Чили в начале 19 века во время Войны за независимость, так описывал классовую дифференциацию в стране:

«Здесь коммерсант презирает лавочника, адвоката или врача так же, как его самого презирают аристократы. Третье сословие с глубочайшим презрением взирает на ремесленников, а те, в свою очередь, считают ниже своего достоинства быть на равных со своими предками индейцами… Эти представления о достоинстве и различиях в огромной мере способствуют сохранению старой [ колониальной – М.И.] системы угнетения» (цит. по А.А. Щелчков. Война за независимость Чили, М., 2011, электронный вариант, с. 20)

Классовое расслоение в Чили всегда было жестче, а социальная мобильность ниже, чем в большинстве других стран Латинской Америки. Классовое расслоение накладывалось на расовое расслоение и в большой степени пересекалось с ним. 25% населения Чили – белые, 70% -метисы, 5% — индейцы. Если мы посмотрим какие-нибудь чилийские фильмы, например, «Мачуку», то увидим, что социальные верхи в большинстве случаев – это белокожие блондины с голубыми глазами, а низы – невысокого роста, темнокожие и черноволосые, с заметными признаками индейских предков. Классовое высокомерие верхов (и подражающего им и кормящегося с их рук «среднего класса») в Чили всегда было сильнее, чем в большинстве других стран Латинской Америки. Это сильно проявится в период Народного Единства. Вождь аргентинской помещичьей диктатуры Росас, правивший Аргентиной в 1820-1850-е годы, при всем своем помещичьем классовом положении и чуждости даже намеку на эгалитаристские и демократические идеи, мог заигрывать с пастухами-гаучо и открывать своим сторонникам и вассалам из числа гаучо путь наверх, в правящий класс чилийского общества. Для представителя чилийской олигархии такое поведение и такая апелляция к черни были невозможны…

Чилийские шахтеры

Чилийские шахтеры

Во второй половине 1830-х годов Чили выиграла первую войну против своих соседей – Перу и Боливии. В середине 1860-х годов была одержана победа в небольшой, но престижной войне с Испанией, которая послала свой флот к берегам Латинской Америки, требуя, чтобы бывшие испанские колонии вернули свои долги.

Развитие экономики Чили с самого начала имело деформированный характер (как назовет его замечательный леворадикальный экономист Андрес Гундер Франк, это было «развитие недоразвитости»!). Уже в 1830-е годы «поступления в национальный бюджет Чили обеспечивала горнорудная промышленность, а выгоды из этого извлекала стоявшая у власти земельная олигархия» (Очерки истории Чили. М., 1967, с. 114). Практически сразу после завоевания независимости от Испании установилась экономическая схема, вырваться из которой столетие спустя будет пытаться правительство Народного Единства. Чили вывозила медь – и ввозила все остальное, от промышленного оборудования для рудников до мяса и других продуктов питания. (Н.Н. Платошкин. Чили 1970-1973 годов. Прерванная модернизация.. М., 2011, с. 20).

Начавшаяся в 1873 году затяжная всемирная экономическая депрессия нанесла чудовищный удар по чилийской экономике. «Кризис практически парализовал банковскую систему страны… страну захлестнула инфляция. В октябре 1877 года обанкротился первый частный банк. За ним последовали другие.

Чтобы предотвратить дефицит бюджета, правительство ввело 100%-ный налог на экспортные товары, что опять подхлестнуло инфляцию, и жизнь многих чилийцев стала просто невыносимой. Тогда власти сократили зарплаты госслужащим, расформировали некоторые армейские части и вывели из активной службы несколько боевых кораблей ВМС.

Примерно 300 тысяч чилийцев в результате кризиса остались без работы [население Чили в конце 1870-х годов составляло около 2,5 миллинов человек – Очерки истории Чили, с. 147] . Такого экономического краха страна еще не знала. Одна из газет писала: чтобы выжить, мужчина в Чили должен стать вором, а женщина – проституткой. В стране резко выросла преступность, на что власти ответили ужесточением наказаний» (Платошкин, цит. соч.., с. 21)

Выход из кризиса чилийский правящий класс нашел в войне. В новой войне с соседями – Перу и Боливией – за захват принадлежащих этим последним залежей селитры на прилегающих к Чили перуанской и боливийской территориях. В войне Чили была гарантирована поддержка главного империалиста той эпохи – Англии. Причина прочилийской позиции Англии состояла в том, что незадолго до войны правительство Перу, тоже сильно пострадавшего от Великой Депрессии, национализировало добычу селитры, расплатившись с владельцами залежей селитры обесцененными государственными бонами. А среди владельцев селитры преобладал любимый Шрайбманом английский «частный бизнес». По пути Перу думало пойти и правительство Боливии, что еще больше настраивало Англию в пользу Чили. Чилийское же правительство было до такой степени верно заветам неолиберализма, что в начале войны оказывало раненым солдатам своей армии медицинскую помощь в госпиталях только в том случае, если они за нее платили (Н.Н. Платошкин. Чили 1970-1973. Прерванная модернизация, М., 2011, с. 23). Потом, правда, от этого эксцесса неолиберализма пришлось отказаться – к огорчению тогдашних и будущих неолибералов и неолибертариев.

К моменту начала войны (февраль 1879 года) Чили по населению уступало своим противникам в два раза (2,5 миллионов человек против 3 миллионов в Перу и 2 миллионов в Боливии), а по численности армии – в несколько раз (сухопутная чилийская армия к началу боевых действий насчитывала 2,5 — 3,5 тысяч против 8-тысячной перуанской армии и трехтысячной боливийской). Боливия не имела военного флота, ВМС Чили и Перу были равны по количеству кораблей, но чилийские корабли уступали перуанским по качеству.

Благодаря лучшей обученности и скоординированности своей армии и низкому качеству армий противников Чили выиграла войну и завоевала все, что хотела завоевать. Боливия в результате войны потеряла выход к океану, из-за чего отношения ее с Чили стали плохими на многие и многие десятилетия. Вторая Тихоокеанская война (1879-1883 годы) занимает в чилийской патриотической мифологии то же самое место, какое занимает «Великая Отечественная война» в российской патриотической мифологии.

Чили выиграла войну и завоевала залежи селитры. Но, как и следовало ожидать, залежи селитры достались английскому капиталу, приказчиком на службе у которого выступало чилийское государство. Региональная сверхдержава, Чили должна была поддерживать здесь нормальные условия функционирования капиталистической эксплуатации, пользуясь льготами от своего положения привилегированного приказчика мирового рынка. Выгоды от такого положения, как тоже следовало ожидать, доставались не чилийским трудящимся, а чилийскому правящему классу – коалиции крупных промышленников и торгового капитала.

После победы в войне «селитра подчинила все: национальная экономика стала базироваться на производстве селитры. Это имело своим следствием сокращение других отраслей горнорудной промышленности, в т.ч. …меднорудной.

Наметившиеся новые явления в сельскохозяйственном производстве: внедрение более прогрессивных методов, применение новой техники, внедрение сельскохозяйственных машин – затормозились, т.к. основные капиталовложения пошли в горнорудную промышленность. В результате произошла деформация народного хозяйства. Чили стала превращаться в страну монокультуры.

Главную роль в этом сыграл английский капитал…» (Очерки истории Чили, с. 166).

Президент Чили в 1886-1891 году Бальмаседа сказал: «Так как кредит и капитал используются для всевозможных спекуляций, оседают в шикарных домах больших городов и становятся недоступными, чужестранец получает свободу основывать банки в Икике, где трудом рук человеческих добываются несметные богатства. И он берет на откуп эксплуатацию селитряных копий в Тарапака, добывая оттуда вещество, которое, словно живая вода из чудесного источника, возвращает к жизни одряхлевшую землю. А чтобы перевозить его, без конца снуют торговые эскадры. Чужеземец эксплуатирует эти богатства, извлекая прибыль из природных ценностей, причем продукты нашей земли, наше достояние, богатства, в которых мы сами нуждаемся, попадают неизвестно кому, достаются другим народам» (цит. по С. Альенде. История принадлежит нам. Речи и статьи 1970-1973 годов. М, 1974, с. 182).

Бальмаседа предпринял первую попытку освободить чилийскую экономику от зависимости от иностранного капитала, национализировать селитру и использовать доходы от ее продажи для развития чилийской национальной промышленности. В июле 1887 года был принят закон, запрещавший дальнейшую приватизацию еще остававшихся у государства селитряных предприятий (Очерки истории Чили, с. 172).

Американский экономист левых взглядов Э. Бурстин в своей книге «Чили при Альенде» пишет об экономической программе Бальмаседы:

«В 1886 году президентом Чили стал Хосе Мануэль Бальмаседа, который не только выступал за освобождение страны, но и ясно понимал необходимость экономического развития Чили. Бальмаседа разработал широкую программу, предложив национализировать железные дороги, ликвидировать селитряную монополию английских капиталистов и создать национальные селитряные компании, акции которых не разрешалось бы передавать иностранцам. Он утверждал, что «нам следует инвестировать» поступления от разработки селитряных месторождений «в производственные предприятия, с тем чтобы после утраты селитрой своего значения в связи с открытием новых природных месторождений или успехами науки создать на основе национальной промышленности и государственных железных дорог новый источник доходов…»

Он хотел также путем установления новых тарифов защитить чилийскую промышленность, чтобы дать ей возможность окрепнуть. По его словам, чилийские рудники должны не просто поставлять сырье на внешний рынок, они должны стать основой для создания мощной национальной металлургической промышленности.

Бальмаседа начал осуществлять широкую программу общественных работ. Его правительство приступило к расширению вдвое сети железных дорог, построило новые автомобильные дороги, телеграфные линии, мосты, доки, системы водоснабжения, больницы и школы.

Политика, проводимая Бальмаседой, неизбежно натолкнулась на острую оппозицию. Конечно, англичане не могли смириться с угрозой, нависшей над их интересами. Высшие классы Чили ненавидели Бальмаседу за то, что он «впустую» тратил деньги на строительство школ и дорог, вместо того чтобы освободить их от налогов. Землевладельцы протестовали, заявляя, что его программа общественных работ создает дефицит рабочей силы и вынуждает повышать зарплату…» http://scepsis.net/library/id_2782.html

Политика Бальмаседы вызвала возмущение «иностранных инвестиций и частного бизнеса», в первую очередь – «селитряного короля» Чили, англичанина Томаса Норта, который благодаря чилийской селитре из простого механика стал одним из крупнейших дельцов лондонского Сити. Бальмаседа отказал Норту в новых концессиях. В ответ Норт профинансировал оппозиционную чилийскую олигархию, с недовольством смотревшую на преобразования слишком много возомнившего о себе президента.

Результатом стала гражданская война 1891 года. Бальмаседисты ее проиграли. В конце августа 1891 года войска оппозиции взяли Сантьяго. Бальмаседа укрылся в аргентинском посольстве, а утром 19 сентября 1891 года, на следующий день после того, как истекли его конституционные президентские полномочия, застрелился.

Бальмаседа проиграл потому, что пытался опираться на слабую чилийскую промышленную буржуазию, которая была намного слабее правящего альянса помещиков и крупных торговцев. По отношению к народным массам он проводил двойственную политику. Правительственные войска продолжали расстреливать рабочие стачки, но несколько раз Бальмаседа отказывался использовать войска для этой цели и навязывал капиталистам и рабочим компромиссный вариант решения конфликта. Так произошло, например, во время всеобщей стачки в Икике в 1890 году. Таким образом, Бальмаседа предвосхищал прогрессивных военных диктаторов Латинской Америки (даром, что сам был штатским) 20 века – Перона, Вильяроэля и т.д., пытавшихся стоять над классами и выступать как самостоятельная сила по отношению и к буржуазии, и к рабочим. Предвосхищал, впрочем, слабо и недостаточно. В итоге в гражданской войне 1891 года народные низы остались безучастны. Они не поддержали ни Бальмаседу, ни его противников. Немецкий посол в Чили, сказавший, «если бы победило правительство Бальмаседы, то Чили оказалась бы под властью черни во главе с диктатором» (Очерки истории Чили, с. 190), сгущал краски.

 

Продолжение следует

VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 10.0/10 (1 vote cast)
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: +1 (from 1 vote)
Чилийская революция и неофит неолиберализма (Анти-Шрайбман), 10.0 out of 10 based on 1 rating